Христианское учение о спасении - Евгений Александрович Жуков

можем, но и должны считать себя предопределенными к славе. Никакая показная скромность, никакое мнимое смирение не может отменить того, что совершил Бог. Сколько бы мы ни восклицали на перекрестках: «Помолитесь, во мне бес!» – это не прибавит ни йоты к нашему спасению, целиком зависящему от предвечного избрания благодати.

Более того: отрицание своего оправдания равносильно отступничеству от веры. Ибо что это значит? Это значит объявить тщетным дело Христово, это значит отвергнуть право именовать Бога Отцом – право, которое, по слову апостола, принадлежит только предопределенным к усыновлению. И здесь открывается поразительный парадокс: человек, из ложного смирения отказывающийся признать себя оправданным, на деле проявляет невероятную дерзость, пытаясь утвердить свое сыновство на зыбком основании религиозных усилий вместо незыблемой скалы Божественного избрания.

Истинное смирение

Нет более глубокого смирения, чем осознание полной зависимости от Божественного избрания. Только душа, познавшая, что каждый ее вздох, каждое движение к добру, каждый луч веры есть незаслуженный дар, может обрести истинный покой.

Какое убогое зрелище являют те, кто пытается достичь смирения через внешнее самоуничижение! Словно актеры на сцене, они разыгрывают спектакль святости, крича на перекрестках о своем недостоинстве. «Во мне бес!» – вопиют они, тайно гордясь своим мнимым смирением. Но разве может быть подлинным то смирение, которое само себя выставляет напоказ?

Истинное смирение рождается не из судорожных попыток считать себя хуже других, но из ослепительного света Божественной благодати. Когда душа видит, что само ее желание добра есть дар свыше, что сама способность веровать дарована Богом, что само пребывание в вере есть действие Божественной силы – вот тогда рождается то смирение, которое не нуждается в театральных жестах.

Доктрина безусловного предопределения сокрушает последний оплот человеческой гордыни. Она не оставляет ни единого камня в основании самоправедности. Если всё – от первого проблеска веры до последнего дыхания верности – есть дар, то где место для хвалы? Если само сохранение в благодати есть действие Божественной силы, то чем может похвалиться прах?

Пусть другие тешат себя мыслью, что могут «смиренно» удержаться в вере своими силами. Пусть изобретают всё новые способы самоуничижения, не замечая, что сама эта изобретательность есть форма гордыни. Истинное смирение приходит только тогда, когда душа познает, что абсолютно всё в деле спасения – от начала до конца – есть дар неизреченной любви Божией.

В этом свете меркнет всякое человеческое усилие к смирению. Ибо подлинное смирение не достигается, а даруется. Оно приходит не через изощренные практики самоуничижения, но через простое принятие своей полной зависимости от Божественной благодати.

Учение Церкви

Допелагианский период

В первые четыре века христианской истории учение о предопределении существовало в Церкви как неоспоримая истина, но без детальной разработки его природы. Церковные писатели этого периода свободно использовали термины «предопределенные», «избранные», «спасенные» и «верующие» как взаимозаменяемые понятия, не вдаваясь в глубокий анализ их взаимосвязи.

В творениях мужей апостольских и апологетов мы находим:

твердую уверенность в Божественном избрании,

отождествление Церкви с сообществом предопределенных,

понимание веры как дара благодати,

убежденность в сохранении святых.

Однако вопросы о том, основано ли предопределение на предвидении будущей веры или является безусловным актом Божественной воли, оставались за пределами богословской дискуссии. Не было необходимости в точных формулировках, пока не возникла ересь, отрицающая необходимость благодати для спасения.

Интересно отметить, что даже те отцы, которых позже стали цитировать в поддержку условного предопределения (как Иустин Мученик или Ириней Лионский), не разрабатывали специально этот вопрос. Их высказывания о свободе воли были направлены против фатализма язычников и детерминизма гностиков, а не против учения о безусловном избрании.

Само отсутствие споров о природе предопределения в этот период свидетельствует о том, что Церковь мирно жила с этой тайной, не пытаясь рационально объяснить взаимодействие Божественного избрания и человеческой ответственности.

В середине IV века мы наблюдаем интересный поворот в толковании предопределения. В творениях церковных писателей этого периода начинают появляться комментарии, связывающие Божественное предузнание с предвидением человеческой веры и достоинства.

Однако важно понимать контекст этих толкований:

они возникают не в рамках систематического богословия,

не являются результатом глубокого догматического анализа,

не претендуют на разрешение богословских противоречий.

Эти комментарии рождаются в контексте пастырского попечения, где главной задачей было:

пробудить в верующих чувство ответственности,

мотивировать к активной духовной жизни,

противостоять духовной расслабленности,

поощрить усердие в благочестии.

В такой пастырской перспективе акцент естественно смещается на человеческую сторону спасения. Проповедники этого периода были озабочены не столько теоретическим обоснованием предопределения, сколько практическим воздействием на паству.

Потому их высказывания о предвидении веры следует понимать не как богословские определения, а как пастырские увещевания. Настоящее богословское осмысление этих вопросов начнется позже, в горниле пелагианских споров V века.

Пелагианские споры

В начале V века Церковь столкнулась с необходимостью систематического осмысления взаимоотношения благодати и свободной воли. Подобно тому как арианские споры привели к точному определению христологии, пелагианская ересь потребовала ясного учения о благодати.

Хронология соборных решений:

Карфагенский собор (411) – первое осуждение учения Пелагия.

Милевский собор (416) – осудил учение о возможности достичь безгрешности.

Карфагенский собор (418) – сформулировал каноны против пелагианства:

осудил учение о естественной способности исполнить закон,

утвердил необходимость благодати для каждого доброго дела,

подтвердил наследственность первородного греха.

После смерти Августина отцы Церкви продолжили борьбу против «смягченной» версии пелагианской ереси – т.н. «полупелагианства». Главным событием здесь стало проведение Оранжского собора:

Оранжский собор (529) – ключевое событие в истории догмата:

утвердил предваряющий характер благодати,

осудил учение о инициативе человеческой воли в спасении,

подтвердил августиновское понимание предопределения.

Значение этих соборов:

Церковь впервые систематически рассмотрела вопрос о соотношении благодати и свободной воли.

Были сформулированы точные догматические определения.

Августиновское понимание благодати получило соборное утверждение.

Полупелагианские компромиссы были отвергнуты.

В этот период Церковь, следуя методологии предыдущих догматических споров, тщательно исследовала Писание, святоотеческое предание и логические аргументы обеих сторон, прежде чем вынести окончательное суждение.

От конца пелагианских споров до Реформации

После бурных богословских сражений V–VI веков и четких определений Оранжского собора интенсивность обсуждения вопросов предопределения несколько снизилась. Однако линия августиновского понимания благодати не прервалась, находя своих продолжателей в каждом столетии:

VII-IX века:

Исидор Севильский,

Беда Достопочтенный,

Готшалк Орбейский.

X-XII века:

Ансельм Кентерберийский,

Бернард Клервоский,

Гуго Сен-Викторский.

XIII-XV века:

Фома Брадвардин,

Григорий из Римини,

Джон Уиклиф.

Эти богословы, хотя и жили в эпоху доминирования более синергического понимания спасения, сохраняли и развивали учение о безусловном предопределении. Их труды создали тот богословский фундамент, на котором позже будет строиться реформатское богословие.

Даже в периоды преобладания более умеренных взглядов на предопределение, августиновская линия