Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

тогдашние пятьдесят лет, она, однако, раньше могла быть и красива. Ее видели всегда разряженной, декольтированной и причесанной, как молодая особа. Я принимала ее у себя на больших вечерах, но не припомню, чтобы сама когда-либо бывала у нее в доме, хотя и не забывала изредка наносить ей визиты.

Сильнейшую ревность у этих двух дам вызывало то, что они не ужинали у вдовы — а эти ужины составляли большое отличие и проводили демаркационную линию между слоями брюссельского общества.

«Вдовой» называли вдовствующую герцогиню Аренберг, урожденную графиню де Ла Марк и последнюю из потомков Арденнского Вепря.

Она представляла собой, как говорил архиепископ Малинский{175} аббат Прадт, идеал королевы-матери. Она жила в доме, выделенном для вдов дома Аренберг, ведя образ жизни простой, но благородный. Каждый день она приглашала к ужину некоторое число гостей обоего пола, разного возраста. Обедала она всегда одна, выезжала в открытом экипаже при любой погоде и виделась в течение дня со своими детьми, главным образом со слепым сыном, которого нежно любила. Всякий раз, когда легкое недомогание, вызванное подагрой, не позволяло ему выходить из дома, она непременно приезжала к нему.

С 7 до 9 часов она принимала визиты. Если кто-то приходил после этого времени, швейцар спрашивал его, приглашен ли он к ужину. Если ответ был отрицательный, посетителя не впускали. Тут уже прибывали приглашенные, и таково было окружавшее герцогиню почтение, что никто в Брюсселе не позволил бы себе приехать в полдесятого. В 10 часов, даже если кто-то заставил бы себя ждать до этого момента, она звонила в колокольчик и без всякого нетерпения говорила: «Теперь можно подавать».

После ужина играли в лото до полуночи. Когда на вечере присутствовал ее сын, он садился сыграть партию в вист или, предпочтительно, партию в триктрак с господином де Ла Тур дю Пеном, если тот тоже там был. Там собиралось не больше пятнадцати — восемнадцати человек, избранных из числа самых уважаемых горожан или знатных иностранцев. Но иностранцы бывали редко, поскольку Франция воевала со всей Европой и туда нельзя было приезжать, как это стало возможно потом.

До Революции я часто встречала герцогиню Аренберг в Париже, в доме де Бово, где ко мне относились с большой добротой. Кроме того, я знала, что еще раньше меня в Брюссель прибыли адресованные герцогине письма от госпожи де Пуа и супруги маршала Бово. Так что уже на следующий день после моего приезда я в сопровождении мужа отправилась навестить эту почтенную особу. Мы были приняты с исключительной доброжелательностью и приглашены к ужину в тот же день. Герцогиня пожелала, чтобы я ей представила своего сына Юмбера, приехавшего в Брюссель нас встретить. Это был сигнал того, с каким уважением с нами следует обращаться. Весь город пожелал у нас отметиться, посетители являлись лично. Ответные визиты я делала с особым тщанием и никого не забыла. Я завела систематические списки всех особ, которые ко мне приезжали. Рядом с именем я записывала кратко сведения, которые мне удалось собрать о каждой семье из разговоров или из книг о дворянских родах, которые я доставала в библиотеке Бургундии{176} — она была и остается очень богатой такого рода трудами. В помощь для этой работы у меня были в отношении настоящего времени генеральный секретарь префектуры господин де Версейден де Варек, а в отношении прошлого старый командор Мальтийского ордена Нейпорт, который приезжал ко мне каждый вечер. Спустя месяц я была знакома с брюссельским обществом так, словно провела там всю мою жизнь. Я знала обо всякого рода связях, распрях, мелких дрязгах и прочем. Это была настоящая работа, и я ею занималась с тем рвением, с которым всегда относилась к необходимым делам.

Наш дом стоил нам больших денег. Кажется, мой муж получил некоторую сумму на обустройство, но я в этом не уверена. Штат служащих включал двух слуг в ливреях и одного мальчика-посыльного, также в ливрее, одного привратника, одного камердинера-метрдотеля, одного кабинетного служителя, который также прислуживал в дни приемов, и двух человек на конюшне. Мы жили во дворце, в котором после жил король Голландии. Мои личные комнаты, красивые и удобные, располагались на одном уровне с теми, где проходили большие приемы. Там были, в частности, хорошенькая гостиная и бильярдная. Я с самого начала объявила, что ни под каким предлогом не буду принимать по утрам. Утренние часы я посвящала воспитанию моих дочерей; я присутствовала на их уроках или же отправлялась с ними на прогулку пешком или в экипаже.

Вскоре мы близко познакомились со многими особами; в их числе были господин де Тразеньи с женой, принц Август Аренберг, командор Нейпорт и другие. Мой муж с радостью возобновил знакомство с графом де Лидекерке, который до Революции был его товарищем по оружию в полку Руаяль-Комтуа, где господин де Ла Тур дю Пен был заместителем полкового командира. Граф де Лидекерке женился на мадемуазель Дезандруэн, которой по наследству должно было достаться огромное состояние; изрядная часть его уже ей принадлежала. У них был только один сын и две дочери. Молодому человеку было тогда двадцать два года; он служил аудитором Государственного Совета. Поскольку шли разговоры о том, чтобы придать каждому префекту по аудитору, дабы эти молодые люди обучались делам администрации, и использовать их как секретарей личного кабинета префекта, господин де Лидекерке просил господина де Ла Тур дю Пена, своего бывшего командира, подать запрос, чтобы его сына назначили к нему.

Наш сын Юмбер покинул Антверпен, где господин Малуэ был ему вторым отцом, и вернулся в Брюссель, чтобы заниматься и готовиться к экзамену в Государственный Совет, который должен был состояться через несколько месяцев.

IV

В сентябре 1808 года я получила письмо от моей мачехи госпожи Диллон. Она сообщала мне, что моя сестра в конце концов, после долгих колебаний, решилась выйти замуж за генерала Бертрана, будучи побеждена, с одной стороны, его постоянством, а с другой — возобновившимися уговорами Императора, которому никто не мог ни в чем отказать, столько грации и обольщения он прилагал, чтобы получить желаемое. Моя сестра отличалась тогда чрезвычайным легкомыслием — легкомыслием креолки, подобно своей матери. Наполеон пожелал, чтобы она сопровождала императрицу Жозефину в поездке в Фонтенбло. Чтобы там она могла показать себя наилучшим образом, он отправил ей, как я уже говорила ранее, 30000 франков на туалеты для этой поездки, продолжавшейся восемь дней. Во время поездки от нее и было получено наконец согласие