Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

его последователей. Лорен Эйсли определяет новый универсум эволюционистов в качестве мира, превратившегося в странное подобие викторианской женственности, поскольку он характеризуется радикальной взаимосвязанностью и постоянными переменами:

в XVIII–XIX веках родилось не что иное, как одно из величайших научных достижений всех времен и народов: была открыта утраченная история жизни и доказана ее полная взаимосвязанность. Это достижение, однако, стало возможным только тогда, когда статичная концепция природы превратится в динамичную[54].

Внешняя неподвижность дарвиновской природы, которая на самом деле бурлит живой материей, порождая магические метаморфозы, в своих фундаментальных качествах сходится с такими великаншами Россетти, как Пандора. Подобно Фрейду на его первом этапе деятельности, Дарвин включает миф своего столетия в собственное научное творчество, когда в «Происхождении видов» неизменно персонифицирует свою мистически взаимосвязанную природу, называя ее местоимением «Она»[55]. Дело в том, что в тех двусмысленных сетях, которые плетут наши героини, опутывая других персонажей, читателей или зрителей, в самой своей магии, источнике преображения и изменения, они сами оказываются причастными густо заросшему, изменчивому, восхитительно новому и в то же время старому миру эпохи эволюции. Мутируя из королев домашнего очага в королев неудержимо расширяющихся империй, они с легкостью подчиняют новые земли новых времен, чья способность к несанкционированным божеством самопреобразованиям вторит такой же способности женщины, нового воплощения и повелительницы этой эпохи.

Наука, реализм, любовный роман и магия – все это причастно идее правящей викторианской женственности, царящей над миром, подчиняющимся ее ворожбе. Миф женщины, будучи стихийным представлением, которое никогда не было артикулировано, пронизывает едва ли не все викторианские жанры, создавая некое двойное дно, скрывающееся за официальной благопристойностью эпохи. Наше исследование началось с магии, а закончится объектом, максимально близким к реальности, какой мы только можем найти: мы перейдем от ярких красок любовного романа и живописи к трезвым обобщениям нехудожественной прозы. Здесь, однако, выясняется, что языковые структуры также приписывают женщинам фантастическую подвижность и верховную власть, которая, как мы видели, кристаллизовалась в персонажах поздневикторианского любовного романа. Статьи Джордж Элиот, Джона Стюарта Милля и Джона Рёскина утверждают, что они сторонятся мифических королевств и предпочитают им репортажные описания мужчин и женщин, как они существуют в реальных социальных условиях, однако мы все же можем выявить в контурах их прозы тех королев и царственных жертв, что расцвели в более экстравагантных викторианских жанрах.

Скрытые королевы

В моем кратком обзоре репрезентативных образцов нехудожественной прозы, соотносимых с образами, заданными реализмом и любовном романом, наукой и искусством, я хочу поднять вопрос, на который невозможно дать полный ответ в этой книге: существует ли вообще определенная стилистика викторианской женственности? Поскольку женщины считались созданиями таинственными и безгранично метаморфическими, то и сам язык их описания, возможно, требует определенных стилистических перенастроек. Например, изменчивой женской природе лучше подходят глаголы, тогда как медиум мужчины – существительные. В надежде на то, что читатель сможет развить это противопоставление за пределы, заданные в этом исследовании, я сравнила отрывки о женщинах с соответствующими отрывками о мужчинах.

Эссе и рецензии Джордж Элиот, написанные в основном в 1850-х, то есть еще до того, как она сама стала автором романов, подражают в своей таксономической направленности Мэтью Арнольду. Каждый автор или жанр, порицаемый или восхваляемый, представляет собой определенный социальный тип – целостный или ущербный. Два эссе, написанных примерно в одно время, непосредственно до или сразу после «Сцен церковной жизни» – то есть именно тогда, когда у Элиот формировался ее собственный литературный голос, – производят анализ женской и мужской разновидностей литературного лицемерия. Статья «Глупые романы, написанные романистками» высмеивает женские культурные претензии, определяя мерило истинной женской культурности. Тогда как в статье «Суетность и неотмирность: поэт Янг» эгомания раскрывается в качестве своего рода религии, противопоставляемой инстинктивно альтруистическому и благоговейному сердцу. В обеих статьях приводятся примеры, служащие предупреждением читателю и, как можно заподозрить, самой Джордж Элиот, однако женский и мужской эгоизм они анатомируют в совершенно разных категориях:

Действительно культурная женщина, как и действительно культурный мужчина, много проще и неназойливей в своих знаниях; они позволили ей смотреть на себя и свои мнения в правильных, так сказать, пропорциях; она не превращает знания в пьедестал, на котором она льстит самой себе, утверждая, что располагает полным представлением о мужчинах и вещах, но делает его точкой наблюдения, на основе которой можно сформировать истинную оценку самой себя. Она не разряжается поэзией и не цитирует по малейшему поводу Цицерона; и не потому, что она считает, что предрассудкам мужчин можно принести жертву, но потому, что такой способ демонстрации своей памяти и латинской учености не представляется ей назидательным или изящным. Она пишет книги не для того, чтобы смутить философов, но скорее потому, что способна писать книги, которые приносят им удовольствие. В разговоре она самая непримечательная из женщин, поскольку понимает вас, не желая донести до вас мысль о том, что вы ее понять не способны. Она не сообщает вам сведений, поскольку они суть сырье культуры, но она дает вам симпатию, которая является ее утонченнейшей сутью.

«Глупые романы, написанные романистками»

Склонность к абстракциям или к персонификации абстракций тесно связана в Янге с нехваткой истинных эмоций. Он полагает, что Добродетель восседает на безмятежной вершине, много выше туманов и потоков земной поверхности: он считает, что Религия спускается с небес, и в левой руке у нее этот мир, а в правой – тот свет: но мы никогда не замечаем его задумавшимся о добродетели и религии в их реальном существовании – в эмоциях человека, одетого в будничный костюм, сидящего вечером у очага, положив руку на голову своей маленькой дочери; в отважной попытке достичь неэгоистических целей, во внутреннем триумфе справедливости и жалости над личным озлоблением, в возвышенном самоотречении и мягкой доброте, обнаруживаемой в подробностях обыденной жизни[56].

«Суетность и неотмирность: поэт Янг»

В этом двойном приговоре кристаллизуются фундаментальные различия между викторианской женственностью и мужественностью. Прежде всего в этих пассажах используется весьма распространенный в XIX веке стереотип: если глупых женщин поощряют подняться к обобщениям, то возвышенные мужчины должны спускаться к частностям. Считалось, что женщины по самой своей природе не обладают достаточной способностью к абстракциям; даже Джон Стюарт Милль в своей работе «О подчинении женщины» признает, что женщина отмечена «практическим характером», а не «общими законами»[57]. Женщина, которой абстракция недоступна, похоже, по самому своему определению лишена также и доступа к царству благородно-человеческого. Соответственно, один из комических стереотипов XIX столетия – женский персонаж, фонтанирующий бессвязной речью. Мисс Бейтс у Джейн Остин, миссис Никльби и Флора Финчинг у Диккенса, леди Крэнфорд у Гаскелл,