Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

викторианская женщина – это ангел, защищенный от человеческого бытия, и, в отличие от ее аналогов-мужчин с их слабыми намерениями, она по определению наделена сверхчеловеческими способностями. Несомненно, такое лишение права на принадлежность к роду человеческому является социальным оскорблением, однако на уровне воображения оно обещает свободу, достигаемую в высших сферах.

Ангельская и демоническая идентичности женщины XIX века не исключают друг друга, как могло бы показаться: ее бытие охватывает как магические, так и монструозные территории более-чем-человеческой жизни. Ассоциация женщин с чудовищем или же с разумным, но нечеловеческим существом, – это стигма, что впервые подчеркнула Эллен Морс в своей работе «Литературные женщины», и в то же время прославление женских способностей к метаморфозе: викторианское фантазийное искусство неизменно изумляется совпадению женщины со всевозможными иномирными творениями. Книги об Алисе Льюиса Кэрролла и «Базар гоблинов» Кристины Россетти – наиболее известные примеры произведений, в которых комедия и ужас зависят от потенциальной взаимозаменяемости женщин и тварей: гротескным созданиям из ее снов Алиса представляется еще более любопытным чудовищем, чем они сами, тогда как жажда Лауры к плодам гоблинов раскрывает ее собственную возможность стать гоблином, пищащим и кусающимся от голода.

Викторианская иконография пестрит и менее каноничными альянсами между женщинами и феями, гоблинами, русалками, вампирами, всевозможными тварями и мутантами; викторианский универсум переполнен аномалиями, к странной энергии которых не допускается один лишь мужчина. Четыре иллюстрации, выбранные едва ли не наугад, опираются на напряженное родство женщины и твари. Иллюстрация Уолтера Крейна (ил. 12) содержит остроумные намеки на союз Красавицы и Чудовища. Прежде всего, их одежда – взаимодополняющих цветов, и красные полосы костюма Красавицы, ее волосы и веер, кажется, подмигивают ярко-красному камзолу Чудовища и его копытам. Кроме того, хотя ее маленькие красные туфельки осмотрительно убраны под платье, юбка Красавицы раскинулась достаточно широко, чтобы встретиться с раздвоенными копытами Чудовища, вторя их форме.

Подобно находящейся в полусне девочке из «Книги сказок» Ричарда Дойла (ил. 13), Саломея у Обри Бёрдслея приязненно смотрит на чертенка (ил. 14), словно бы она могла с равной легкостью не только отстраниться от его гротеска, но и приобщиться к нему. Девочка в «Точных копиях» Кристины Россетти, изображенная на иллюстрации Артура Хьюза (ил. 15), еще более показательна. Этот сердитый ребенок мечтает о том, как на вечеринку по случаю дня рождения вторгнутся чудовища, анархические твари, которыми она сама правит, подобно яростной королеве. Стоящая в центре сновидица кажется податливой и чистой, однако чудовища образуются из контуров ее тела, так что само ее изящество наделяет формой пугающие персонификации. Подобно безумным королевам в книгах об Алисе, королева-двойник у Хьюза указывает на союз между сном, монструозностью и институализированными силами женственности; создания, сотворенные позами девочки, ведут, образуя извилистую S-образную кривую, к одинокой королеве, которая правит и девочкой, и мутантами и объединяет их.

Ил. 12, 13. Чистая женственность и неразбавленная монструозность, которые объединены у Уолтера Крейна и Ричарда Дойла

Ил. 14, 15. На этих иллюстрациях Бёрдслея и Хьюза женщина и ребенок безо всякого удивления взирают на монструозность, которая служит прелюдией к их царствованию

Возможно, сегодня ангелы и демоны скрылись с нашего горизонта, однако щекочущий нервы союз Красавицы и Чудовища определяет их скрытое партнерство в таких фильмах, как «Кинг-Конг» и «Чужой», где женщины и тварь динамично изолированы от мира, управляемого мужчиной, и они берут верх над этим миром. И хотя женщина исключена из «нормативной» мужской природы, она представляется меньшим, чем он, чужаком в нечеловеческом пространстве вселенной. Твари-мутанты ей ближе, чем мужчины.

Может показаться богохульством ассоциировать гротескные создания, таких как феи, русалки и др., с женщиной – домашним ангелом, однако популярная викторианская ангелология сама являла радикальную модификацию теологии, заигрывавшую с богохульством. Наиболее известный нам викторианский ангел – «Ангел в доме» Кавентри Пэтмора, длинная поэтическая похвала любви в браке (1855–1856), название которой намного красноречивее ее содержания. Не все викторианские ангелы жили дома: маленькая Нелл у Диккенса, для которой «дом» – это только место, в котором можно учиться умирать, является закоренелым пилигримом, однако, в соответствии с литературной конвенцией, многие такие ангелы действительно жили дома, а потому название стихотворения Пэтмора представляется удобным обозначением для образца самоотверженности, которым женщин призывали стать – погрузиться в семейную жизнь и не искать иной идентичности, кроме ролей дочери, жены и матери. «Ангел» и «дом» практически стали синонимами. Социальное следствие этого отождествления состоит в столь же неумолимой ассоциации женственности и домашней чистоты, в узах, которые многие женщины так жаждали порвать, что мы забываем о радикальном иконографическом сдвиге, скрытом в исходном выражении Пэтмора и его удивительных коннотациях.

В традиционной христианской ангелологии ангелы и женщины практически не связаны. Первоначально ангелы были по определению мужского пола; историки искусства не находят ангелов строго женского пола ранее XV века[64]. Ангелы не только являются мужчинами, обычно они еще и воинственные фигуры, облаченные в доспехи. Они отличаются прежде всего головокружительной быстротой, позволяющей им преодолевать пространство, двигаясь, по словам Роланда Фрая, «с грацией и красотой сверхъестественных атлетов»[65]. В «Генрихе IV» Шекспира принц Уэльский раскаляется до состояния этого блистающего воинственного создания, демонстрируя соответствующие качества, прежде всего поразительную свободу движения: «Я видел Гарри молодого в шлеме, / В набедренниках и в роскошных латах; / Меркурием крылатым над землей Взлетев, вскочил он так легко в седло, / Как будто ангел с облаков спустился, / Чтобы объездить буйного Пегаса»[66]. Ангелический принц Уэльский – это принц Уэльский в движении, обладающий силами более могущественными и более двусмысленными, нежели силы декоративного чахнущего ангела, который сохранился вплоть до XX столетия.

«Потерянный рай» Мильтона, текст, который богобоязненные викторианские читатели знали не хуже, чем Библию или Часослов, представляет собой еще более откровенное руководство по традиционной ангелологии. Хотя ангелы и демоны признаны в нем бисексуальными: «Духи всякий пол / Принять способны или оба вместе – / Так вещество их чисто и легко»[67], ангелы, которых мы в нем встречаем, – воинственные мужчины, властители обширных пространств, такие как Рафаэль, бегущий на Землю: «Дух к Земле, / Сквозь ширь эфирную свой быстрый лет / Направил, средь бесчисленных миров. / То на крылах надежных он парил / В полярных ветрах; то, за взмахом взмах, / Покорный воздух мощно рассекал. / До уровня парения орлов / Он снизился. Пернатый мир почел / Его за Феникса, и все, дивясь, / В нем ту единственную птицу видят, / Спешащую к стенам стовратных Фив / Египетских, дабы сложить свой прах / В блестящем храме Солнца»[68]. Бисексуальность в «Потерянном рае» – часто упускаемое из виду