Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

Уильям Блейк, хотя он и является радикальным перетолкователем Мильтона, следует ангелологии последнего в своем «Бракосочетании рая и ада» (1790). Некоторые иллюстрации Блейка говорят о том, что его духи, подобно мильтоновским, становятся по своему желанию бисексуальными, однако и ангелы, и демоны всегда обозначены мужскими местоимениями. Они также могут, если пожелают, пронестись через огромные пространства, что подразумевает связь между духовным и физическим героизмом. Ангел (ил. 16) демонстрирует свое мужское достоинство с традиционной гордостью за силу своего тела, хотя сам он лишь с тоской взирает на открытые пространства, которыми единолично владеет мильтоновский Рафаэль. Блейк сатирически изобразил надменного сведенборгианского ангела, который не настолько мужественен, раз способен стать дьяволом. Дразня и высмеивая гордыню, скрывающуюся за традиционным уравниванием ангельского и мужского, Блейк предвосхищает новую иконографию ангелов, которая в его поэме названа демонической.

Следовательно, быть ангелом – значит быть мужчиной и обладать головокружительной скоростью: традиционные ангелы владеют бесконечным пространством и наделены завидной свободой, которую более поздние романтические поэты осмеливаются приписывать только таким птицам, как альбатросы, жаворонки и соловьи. Викторианский ангел в доме как наследник этой традиции кажется странным объектом поклонения – учитывая как его добродетельную женственность со всеми ее внутренними ограничениями (он может существовать только внутри семьи, тогда как ангелы-мужчины существовали повсюду), так и обездвиженность, на которую указывает само это выражение «ангел в доме». В отличие от его предков, низверженных с неба, ангел в доме – кричащий парадокс с коннотациями одновременно благословения и проклятия. Ангельское движение никогда не имело границ, тогда как викторианский ангел женского пола определяется границами. Однако неподвижность этой новой иконы наделена силой, которой не обладали прежние атлетические ангелы, поскольку она пришла на смену не только маскулинности, но и творящему божеству. Этот новый ангел не получает приказы от отца-создателя, он сам становится источником порядка.

Ил. 16. Деталь листа 21, Уильям Блейк. Бракосочетание рая и ада

В двух викторианских стихотворениях исследуется напряжение, свойственное новому религиозному образу. «Блаженная дева» (1847) Данте Габриэля Россетти переносит жилище ангела на небеса, однако его скромные размеры остаются неизменными. Женщинам даруется невиданная власть в их пространстве, напоминающем тюрьму. Блаженная дева взывает в момент кульминации к туманному Христу, но ей и не нужно ждать ответа: ее небеса – это рай, избавленный от мужской власти, сообщество женщин, у которых только и есть власть дать кому-либо разрешение стать их любовниками. Их гением-предводителем оказывается Дева Мария, однако она, освободившись от бремени Ребенка-Христа и творящего Отца, одинока среди женской свиты, подобно принцессе Иде у Теннисона. Впрочем, эти беспрецедентные в теологическом смысле способности завоеваны ценой бегства. Возвышенно настроенные читатели были шокированы физической материальностью ангела, из-за которой «ограда, на которую она облокотилась, потеплела», однако на самом деле акцент тут падает на саму ограду, недопущение ангела до пространства: подобно дому, небеса становятся и сферой женщины, и ее тюрьмой. Воплощаясь в женщине, блаженство определяется не его подвижностью, а границами. Этот новый ангел благословляет сжавшийся мир.

Стесненное положение ангела в доме, обездвиженного обладателя невиданной духовной силы, вызывает предсмертный крик протеста у Помпилии, ангела Роберта Браунинга из «Кольца и книги» (1869). Помпилия, выданная замуж приемными родителями и убитая подручными своего почтенного супруга, оказавшегося садистом, жертва всех земных семей, умирает, протестуя против уравнивания небес с семейной жизнью: «Брак на земле кажется подделкой, / Простым подражанием неподражаемому: / На небесах у нас он настоящий, истинный и верный / Ведь там они не женятся и не выдаются / Замуж, но живут как ангелы». Этот ангел умирает, отрекаясь от всех домов сразу, однако у нее есть перед ними долг, поскольку только ее муки в роли дочери, жены и матери дали ей право стать святой. Страстно изобличающая человеческое и духовное прозябание, Помпилия в противоположность Благословенной деве Россетти, задумчиво выглядывающей за ограду, становится в викторианской литературе наиболее убедительным примером религиозной силы.

Трагические и гротескные смыслы этого ангела дома не остались без внимания современников. Сегодня же он оказывается удобным козлом отпущения для всех викторианских грехов. Уолтер Э. Хоутон видит в нем, самое большее, плацебо для религиозных сомнений мужчин, пытающихся найти опору: «Карлейль не нашел спасения в любви. Однако многие викторианцы оказались способны осознанно или неосознанно успокоить свои тревоги и сомнения, найдя ангела дома»[69]. Тогда как критики-феминистки, хотя они и сочувствуют заточенному в домашней тюрьме ангелу, предпочли его ненавидеть, вместо того чтобы посмотреть на него внимательнее. Начиная с Вирджинии Вулф основной реакцией на этот образ был призыв к его умерщвлению; некоторые критики расщепляют этот импульс, считая самого ангела склонным к убийству, подрывающим «мужскую» энергию и активность[70]. Но, увековечивая этого ангела женского пола в качестве символа культурной реакционности, мы ослабляем его иконоборческую силу. Эта внешне спокойная фигура представляет собой скрытый бунт против патриархальной образности официального христианства, указывая не столько на пассивное самоустранение от жизни, сколько на активное замещение мужских религиозных икон женскими. Превознося это создание, мужчины, которых мы слишком легко сбрасывали со счетов, полагая реакционными, стали участниками широкого движения, направленного на создание нового мифа.

В англиканской Книге общих молитв ангелы не могут отвлечь от суровой сосредоточенности на Боге. Если они и появляются, как, например, в «Коллекте 3: О святых ангелах (предисловие ко Дню Святой Троицы)», они представляются анонимными проявлениями всемогущего божества, которые строго приписаны к своему подчиненному месту:

Бог извечный, ты в чудесном порядке создал и установил служение ангелов и смертных. Милостиво даруй, когда твои святые ангелы вечно служат и славят на небесах, чтобы по твоему назначению они могли помогать нам и защищать нас здесь на земле силами Господа нашего Иисуса Христа, живущего и правящего с тобой и Святым Духом, во веки веков.

Вопреки официальному предписанию домашний ангел, в поклонении которому упорствовал Лесли Стивен, не скован никаким иерархическим порядком, но возвышается в своем одиночестве, будучи свободен от любого божественного «промысла», который бы им правил. Его обособленное бытие – его собственная санкция, чьи теологические качества Стивен, агностик и идолопоклонник, превознес, передав своим детям в эпистолярной молитве своей обожаемой жене Джулии:

«И вот, – сказал я, – ты должна позволить мне сказать тебе, что я чувствую и всегда буду чувствовать по отношению к тебе что-то такое, что могу назвать только почитанием, а не только любовью… Ты видишь, что у меня нет никаких святых, и ты не должна сердиться, если я поставлю