Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

Ям-Ям у Гилберта – все они очень напоминают глупую романистку у Джордж Элиот, поскольку регулярно изливают потоки бесформенных частностей. Но за стереотипным представлением о неконтролируемой глупости женственности скрывается миф о ее подрывной способности к безграничной трансформации. Тотемные части тела жертвы/королевы, многомерные воплощения Аэши, подвижные, заряженные магией руки прерафаэлитских героинь, взаимосвязанное многообразие персонифицированной женской Природы дарвинистов – все это составляет животворное подводное течение, бурлящее в глубине стереотипа о слабоумии и наполняющее даже глупых женщин.

Очевидно, что мужчины и женщины склонны к разным типам расстройств. Вопреки сознательной интенции Джордж Элиот тень женской силы определяет языковую структуру двух этих контрастирующих инвектив, что можно понять, если проанализировать глаголы в каждом из отрывков. Женский тип всегда активен – женщина есть то, что она делает или не делает. Она является подлежащим всех положительных и отрицательных сказуемых, за исключением одного, так что она постоянно существует, постоянно что-то делает, цитирует, думает, пишет, хочет и дает. Независимо от того, действует ли она или же воздерживается от действия ради того, что «назидательно и изящно» – и тут можно задаться вопросом о том, в какой мере Джордж Элиот придерживалась собственных советов касательно неназойливости, – эта женщина живет в глаголах, в соответствии с разными степенями подвижности. В синтаксисе этих предложений она никогда не оказывается пассивной, никогда не становится предметом деятельности кого-то другого.

Янг, напротив, как тип мужского религиозного эгоизма, практически никогда не действует. Отрывок о нем начинается с неуклюжей пассивной конструкции, в которой он неловко застрял, дополняя два других подлежащих. Соответственно, он просто наблюдает или же упускает из виду действия персонифицированных добродетели, Религии или благочестивой обыденности. Синтаксическая роль Янга – роль придатка, а не актора – не ограничивается этим абзацем, но сохраняется во всем эссе вплоть до стилистической несуразности:

Вот, в концепции Янга, то, чем наслаждается Бог.

У Янга нет концепции религии, не считая эгоизма, обращенного внутрь; и он не просто подразумевает это, но и настаивает на этом. Религия, говорит он нам, в слишком рассудительных пассажах, слишком долгих, чтобы их цитировать, это «амбиция, удовольствие и любовь к выгоде», направленные на радости будущей жизни, а не настоящей. И его этика соответствует его религии.

Добродетель, у Янга, всегда должна прищуриваться, но никогда не должна прямо смотреть на непосредственный предмет своей эмоции и своего усилия[58].

Во всех этих предложениях Янг – статичный придаток первичной деятельности других. Единственное предложение, в котором он главное подлежащее – «он не просто подразумевает это, но и настаивает на этом», – заглушается господствующим в окружающем контексте активным воздействием религии, а потом и этики. Можно задаться вопросом, сохраняется ли этот паттерн в прозе Джордж Элиот, то есть противопоставляется ли в ее романах синтаксическая активность женщины мужскому стазису, граничащему с параличом. Так или иначе, эти представленные ею на раннем этапе моральные типажи могут пониматься в качестве сложных вербальных эквивалентов того же «Прощания с Англией» Форда Мэдокса Брауна, в котором муж практически обездвижен, а жена, наоборот, активна и преисполнена созидающей силы, целеустремленности и тяги к путешествиям. В образцовой семье у Форда Мэдокса Брауна и в эгоистических типажах Джордж Элиот, исполняющих функцию предостережения, женщина непрерывно контролирует свою деятельность, тогда как мужчина отступает на позицию пассивного наблюдателя.

Проза Джона Стюарта Милля, более тусклая и абстрактная, менее гибкая и в меньшей степени обращенная на себя, если сравнивать с прозой Джордж Элиот, содержит схожий контраст. Пассажи из работ «О свободе» и «О подчинении женщины», в первом из которых анализируется нормативно понимаемый гражданин, по определению мужчина, а во втором – ответ женщины на институциональное подчинение, воплощают в себе стилистические различия, еще более значимые потому, что в этих отрывках усиливается обычная метафора: в каждом из них человеческая природа анализируется в категориях Кольриджа, то есть как дерево, законы органического развития которого проистекают из естественных процессов роста.

Тот индивидуум, который предоставляет обществу или близкой к нему части общества избирать для себя тот или другой образ жизни, – тот индивидуум не имеет надобности ни в каких других способностях, кроме той способности передразнивания, какую имеет обезьяна. Только тот человек имеет надобность во всех своих способностях и действительно пользуется ими, который сам по своему пониманию устраивает свою жизнь… Человеческая природа не есть машина, устроенная по известному образцу и назначенная исполнять известное дело, – она есть дерево, которое по самой природе своей необходимо должно расти и развиваться во все стороны, сообразно стремлению внутренних сил, которые и составляют его жизнь (make it a living thing).

«О свободе»[59]

…но по отношению к женщинам известные стороны их природы ради удовольствия господ систематически подвергались тепличному и парниковому воспитанию и выхоливанью. Неудивительно поэтому, если некоторые продукты общей жизненной силы разрослись привольно и достигли значительной степени развития в этой горячей атмосфере, при постоянном уходе за ними, тогда как другие отпрыски того же корня, оставленные вне, на холодном воздухе, и умственно обложенные льдом, захирели, а некоторые исчезли потому, что были сожжены слишком деятельным жаром. Но мужчины с тою неумелостью видеть дело своих рук, которая характеризует недалекие умы, беспечно верят, что дерево само собою растет так, как они заставили его, и что оно зачахло бы, если б одна его половина не была погружена в паровую баню, а другая – в снег.

«О подчинении женщин»[60].

Подобно Джордж Элиот, Милль приписывает мужчинам и женщинам дополняющие друг друга способности. В пассаже из работы «О свободе» речь идет о двух полах, однако больше внимания неизбежно уделено мужчинам, и не только в силу настойчиво повторяемого местоимения мужского рода, но и благодаря акцентированию прав граждан, тогда как в работе «О подчинении женщины» автор может настаивать лишь на праве женщин стать гражданами. На первый взгляд, «О свободе» вроде бы попросту закрепляет стереотипные представления о мужской инициативе и агрессивности, поскольку господство дерева – самовластный закон, тогда как «О подчинении женщины» переворачивает эту метафору, подчеркивая уязвимость дерева, его чувствительность к изгибу и искажению. Следовательно, дерево как метафора мужественности кажется убедительным: оно господствует и должно превалировать. Но как метафора женственности оно представляется податливым и гротескно изменчивым. Противоречащие друг другу применения дерева у Милля напоминают то изображение внешней силы, с которого мы начали и на котором мужчина-хищник нависает над податливой женщиной, заставляя ее принимать невиданные воплощения.

Но, как и в случае сюжетов из 1890-х, изображающих мужчину-повелителя и его жертву, если мы внимательно проанализируем язык Милля, то сможем выделить в этих пассажах