Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

он и пытается разбавить это благословение, отказывая ей в социальной власти, в праве править, и нервно подчеркивая то, что ее естественная склонность к жертвенному служению обезвреживает ее властительную магию. Это поочередное призвание и изгнание мифической женственности воплощает в себе викторианское саморазделение в его изначальной форме; Рёскин же предлагает великолепный образец мысли, где одновременно происходит преклонение перед властью и ее отвержение, что позволяет современным критикам прочитывать «О садах королев» как феминистский документ и как антифеминистский. Однако, когда мы рассматриваем эссе Рёскина в контексте вездесущей иконографии правящей женственности, оно напоминает нам о том, насколько поверхностными оставались патриархальные предписания, если сравнивать их с их богатым основанием, укорененным в мифическом восприятии. Его королева, подобно «Той-Кому-Следует-Повиноваться» у Хаггарда, обладает способностью не только возвести дом, но и разрушать его вместе со всеми теми границами, которые мужская цивилизация считает незыблемыми.

Эта величественная женщина, которую беспрестанно призывают и отрицают, выдвигаясь на передний план искусства и составляя при этом скрытый структурный принцип нехудожественной прозы, символизирует веру, объединяющую ту либеральную культуру, что боялась быть фрагментированной на классы, секты и пол. Она шире ее воплощения безумной на чердаке, раздавленной и влачащей существование подпольно, ведь она формирует восприятие как мужчин, так и женщин, как ученых, так и художников, как исследователей социальности, так и романтических авантюристов. Ее власть не ограничивается чердаком или домом; она оказывается источником общекультурной иконографии женственности. В XIX столетии ее поле было столь же неограниченно, как и воображение ее культуры.

В викторианской литературе эти основные взаимозависимые парадигмы жертвы и королевы сужаются до трех характерных типажей, определяемых потребностями своей эпохи: до ангела/демона, старой девы и падшей женщины. Ангел/демон – это составное создание специфической викторианской теологии. Старая дева и падшая женщина – особые викторианские социальные типы; взаимодополняющие друг друга, – искусственные творения тирании патриархальной семьи. Удивительно, что эти парадигмы, хоть и отвечают культурным потребностям, не имеют практически ничего общего с викторианским пиететом перед женственностью. Женщин побуждают исполнять роли, навязанные патриархатом, и более всего они превозносят в качестве матерей. Однако в данном случае перед нами изгнанницы домашней жизни, которые пересоздают самих себя вместо того, чтобы беззаветно вскармливать других. Таким образом, они «оживают» в королевском обличье, но никогда в материнском. Будучи по своей природе и сущности одинокими, они преодолевают создавшую их культуру.

В двух последних главах этой книги я определю их родство с существами, которые даже не пытаются делать вид, что они укоренены в семье, – с мастерами самосозидающей автономии, литературными персонажами, единственными носителями бессмертия, в которых могли безоговорочно верить многие утонченные викторианцы. Сущность женственности как викторианской идеи вырвалась за пределы семейного очага, чтобы причаститься теологии, свойственной ее сомневающемуся, но в то же время доверчивому веку, тогда как литературное воображение стало последним доступным инструментом трансцендирования. Женщина, лишь отчасти связанная с повседневными делами своего общества и разрывающаяся между полюсами жертвы и королевы, оказалась столь сильной абстракцией воображения, что обрела статус литературы-в-жизни, поведя человеческий род через преодоление конечности к преображенной свободе литературного персонажа.

В следующих главах жизнь этой идеи будет прослежена на примере популярной викторианской литературы. Она напомнит нам и о том масштабе, в каком женственность как идея обрела плоть и кровь и влияла на действительность. Популярная литература воплощалась в мировоззрении, тайно воздействуя на решения анонимных и сегодня забытых читателей. Чтобы драматически изобразить эти тонкие пересечения между литературой и жизнью, я буду свободно перемещаться между вымыслом, письмами, мемуарами и биографиями, показывая, как мифы о женщине влияли на судьбы реальных женщин. В то столетие, когда жизни женщин были возвышены до статуса вымысла, сам вымысел, в свою очередь, наделил многие биографии движущей силой. В своем расцвете женственность была литературной идеей, пребывающей в процессе непрерывного воплощения и объединяющей общество, воюющее само с собой, поскольку она заполняла разрыв между его вымыслами и его поступками.

Глава 3

Ангелы и демоны: женское бракосочетание рая и ада

Царственная женщина, во многих обликах владевшая викторианским воображением, предстает в искусстве и литературе в четырех основных типах: ангел, демон, старая дева и падшая. Первые два типа представляются эманациями вечности; два вторых возникают внутри самого общества. Однако между четырьмя этими категориями постоянно происходит слияние: ни одна не остается без примеси. В этой главе мы сосредоточимся на той легкости, с которой викторианский ангел становится демоном, не прибегая к фаустовскому договору или же к эффектной трансформации. Поскольку их идентичности не санкционированы браком, старая дева и падшая женщина кажутся выброшенными из традиционного теологического определения, однако они с равной легкостью становятся ангелами и демонами. Старая дева кажется невинным посмешищем, годящимся для комедии; падшая женщина – опытна и трагична; однако в своем исключении из домашнего пространства они в ключевые моменты соединяются друг с другом. Обсуждение каждого типа по отдельности не позволяет в должной мере понять подвижные границы между ними, поскольку вместе они помещают женщину на перекрестье социального и духовного, человеческой бренности и трансцендентальной мощи.

Одинокие ангелы

Мы больше не боготворим ангелов; они нам вовсе не нравятся, мы нетерпеливо отбрасываем их, считая слабой выжимкой человеческой сложности. Наше современное отвращение к ангелам, оказавшимся сведенными к милым рождественским украшениям, возможно, вдохновлено викторианской Англией. Популярная ангелология того времени представляет ангелов как существ безусловно женского пола и определенно домашних, а не как грозных бисексуальных мужчин, которыми они некогда были. Возможно, официальные религии всех мастей оставались неумолимо патриархальными, однако литературная иконография наделила женственность едва ли не исключительным доступом к духовным глубинам и высотам. Несколько приглушенное обобщение, высказываемое Мерлином у Теннисона, определяет эту новую центральную роль: «Да, мужи разнятся, как небо и земля между собою, а худшие и лучшие из женщин – как ад и Небо»[63].

Мерлин неправ относительно викторианской мужественности: литература и искусство кишат демонами мужского пола, однако, хотя в них полно тех, кто готов стать героем, в них практически нет ангелов-мужчин. Такие образцы, как король Артур у Теннисона и Даниэль Деронда у Джордж Элиот, в лучшем случае остаются ангелами бездейственными, полными туманных благих намерений, но без реальной способности кого-либо спасти. Однако Мерлин более всего интересен в своем определении женственности, и здесь он, возможно, говорит от имени эпохи не короля Артура, но самого Теннисона. Согласно главенствующей конвенции воображения, женщины существуют только как духовные крайности: не существует человеческой нормы женственности, поскольку у нее нет дома на земле, а потому она может обладать только божественной или демонической сущностью. Эта схема воображения не верит в женщину как просто в человека. «Нормальная» или образцовая