Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

Я заканчиваю. С трудом преодолеваю я желание продолжать, и медленно исчезают из памяти все лица. Остается только одно лицо – подобно небесному свету, который позволяет мне видеть все. Оно сияет над всеми, оно выше всех. И оно не исчезает… О Агнес! Моя душа! О, если бы я мог видеть твое лицо рядом с собой и тогда, когда я приду к концу жизни! И в тот миг, когда предметы потускнеют передо мной, как тускнеют сейчас тени моих воспоминаний, о, если бы ты все еще была рядом со мною, к небесам воздев руку![92]

Агнес относится к Дэвиду так же, как он относится к своему роману. Ее право дирижировать его смертью определяется магической ролью – ролью создательницы и формоустроительницы его жизни.

Я хочу подчеркнуть активную силу маленькой Нелл и Агнес Уикфилд, двух женщин-ангелов у Диккенса, вызывающих наибольшую неприязнь, чтобы указать на их родство с литературным мифом о женственности, в котором ангел наделяется силой, превосходящей традиционную божественность. Упуская из виду этот контекст, такие критики, как Дональд Д. Стоун, легкомысленно отвергли этих героинь, посчитав их слабым противоядием от опасной витальности злодеев: «Там, где энергия и целеустремленность представляются частью зла, персонажи Диккенса должны тяготеть к фигурам и решениям, напоминающим расслабление или атрофию воли»[93]. Будучи женщинами, Нелл и Агнес действительно кажутся сонными и тем самым бросают вызов всем конвенциям миметического описания, но в качестве магических объектов они источают нечеловеческую силу. Активную творческую энергию, которая от них исходит, можно определить по ее отсутствию у Квилпа и Стирфорта, их более подвижных демонических антагонистов, но в итоге они оказываются слабее и безвольнее их.

Деятельный едкий карлик Дэниел Квилп живет в иной сфере, чем Нелл, которая, похоже, существует как «образ из какой-то аллегории»[94]. Однако они умирают одновременно, и их смерть определяет силы, им принадлежащие[95]. Квилп тонет в драматически выстроенной пиротехнической сцене, но тонет в одиночестве, забаррикадировав вход, чтобы к нему не могли проникнуть спасатели. Его смерть становится danse macabre, в котором все стихии безумно играют с его телом; сначала вода:

играла и забавлялась своей страшной ношей, то швыряя ее с размаху об осклизлые сваи, то пряча среди длинных водорослей на тинистом дне, то тяжело волоча по камням и песку, то будто отпускала и в тот же миг снова несла дальше, и, наскучив наконец этой чудовищной игрушкой, выбросила ее на болотистую равнину… И утопленник лежал в этом безлюдье один. В небе занялось зарево, его мрачные блики окрасили волны, выкинувшие сюда труп. Лачуга, которую он так недавно покинул живым, превратилась теперь в пылающий костер. Слабые отсветы огня перебегали по мертвому лицу, сырой ночной ветер пошевеливал волосы, вздувал пузырем одежду, точно в насмешку над смертью, – и вряд ли кто мог бы оценить такую насмешку лучше, чем этот человек, будь в нем сейчас хоть капля жизни[96].

Как и в случае Люси у Вордсворта или Хитклифа и A. Г. А. у Эмили Бронте, смерть Квилпа оказывается в человеческом плане смертью одинокой, но при этом означает слияние с содружеством живых стихий. Его смерть не обособлена и не освящена: прохождение через воду, землю, огонь и воздух, иронические движения его трупа – все это отсылает к его жизни, чья неуправляемая демоническая активность подчинена «ленивой» бездумности. Квилп как труп – это эмблема энергии, лишенной воли. Его поступки оказываются безвредными, если сравнивать со стальным упорством Нелл.

Смерть маленькой Нелл стала большим потрясением для викторианской Англии. Но при этом она не показана в романе. Кит и его спасательная команда прибывают, чтобы найти ее труп; а процесс умирания описывается в неровном и приглушенном флешбэке. Влияние этого события определяется не громким уходом Нелл из жизни, но тем, что ее тело становится магическим и магнетическим объектом, притягивающим к себе путешественников и жителей деревни. Здесь уместно вспомнить, как она побуждала своего деда идти «вперед», и потому она оказывается тотемом не умиротворения, но личной божественной силы:

И все же здесь лежала она – прежняя Нелл. Да! Родной очаг улыбался когда-то этому милому, нежному лицу; оно появлялось, словно сновидение, в мрачных пристанищах горя и нищеты, и летним вечером у дома бедного учителя, и у постели умирающего мальчика, и сырой, холодной ночью у огнедышащего горна. Вот как смерть открывает нашим глазам ангельское величие усопших![97]

Как и Агнес, Нелл не нуждается в резком переходе между повседневным и ангельским: как и в случае Квилпа, мертвая Нелл – это Нелл живая. Однако витальность мертвого Квилпа сохранялась в его волосах и его одежде; тогда как иконическая сила Нелл сохраняется в ее лице, той части тела, которая более всего ассоциируется с сознанием и волей[98]. И если у трупа Квилпа нет иной аудитории, кроме читателя, тело Нелл живет в двойственной лично-божественной силе, проливающейся на благоговеющих зрителей. Ее захоронение – духовное событие для маленькой деревни, в какой-то мере напоминающее воздействие другого харизматического викторианского ребенка, Бернадетты Лурдской. Легенды стали появляться уже у ее могилы: «А старики, перешептываясь между собой, говорили: „К ней слетались ангелы, она беседовала с ними“. И, вспоминая ее лицо, ее голос, ее раннюю смерть, многие думали: а может быть, это правда?»[99]. Эта смерть отличается от других сентиментальных смертей викторианских детей – например, Дика в «Оливере Твисте» или Бет в «Маленьких женщинах». Смерть как коллективная церемония оказывается важнее личности погибшей. Уход девочки влияет и на сообщество реальных читателей. Теперь мы не можем лить слезы над девочкой, которая никогда не жила, однако мы не должны забывать – чего первоначальная аудитория Нелл и не могла забыть – о решимости, которая преобразила частный характер и пассивность смерти в публичную историю и ритуал.

Подобно малышке Нелл, у Агнес, «доброго ангела» Дэвида Копперфилда, есть мужской демонический двойник – соблазнитель душ Джеймс Стирфорт. Подобно Квилпу, Стирфорт наполняет роман энергией и остроумием, однако в конечном счете его энергия тоже оказывается хаосом: «А что касается порывов, я так и не постиг искусства привязывать себя к какому-нибудь из колес, на которых без конца вращаются Иксионы нашего времени. Случилось так, что в годы ученья неумелые наставники меня этому не обучили, а теперь мне уже все равно»[100]. Стирфорт манит Дэвида праздностью: «…в мою честь – и да будет мне стыдно! – выпьем за лилии долин, которые не трудятся и не прядут»[101]. Пассивность, а не страсть, – вот что