Ангел в доме. Жизнь одного викторианского мифа - Нина Ауэрбах

деда прочь от домашней жизни и искушения. Когда ее усилия в конце концов вознаграждаются идиллическим диккенсовским домиком, ей больше по душе старая и мрачная церковь, которая к нему примыкает, где она, подобно епископу в церкви Св. Праксидии у Браунинга, бесконечно репетирует собственную смерть. Испытав, несомненно, влияние предпочтений самой Нелл, мы забываем, сосредоточиваясь на ее смерти, что основная часть романа связана с ее жизнью. Нелл – существо не домашнее, а одинокое, стоическое, готовое вести за собой: «Холодный пот выступил у старика на лбу, он встал с постели и склонился перед девочкой, словно перед ангелом, посланным ему небом, готовый идти за ней куда угодно. Она взяла его за руку и повела за собой»[85]. На протяжении всего бегства Нелл и ее деда прочь от любого дома в романе подчеркивается ее одиночество – этому ангелу не помогает, но и не препятствует верховный Бог-творец, так что религиозная риторика в конце концов может заверить нас только в том, что другие ангелы ждут, когда она к ним присоединится.

До самого конца своего путешествия Нелл остается ангелом не смерти, но деятельности и целеустремленности:

Минутная слабость прошла – девочка снова исполнилась мужества, которое поддерживало ее до сих пор, и, решив твердо держать в памяти, что они бегут от позора и греха и что спасение деда зависит только от ее стойкости, ибо им никто не протянет руки помощи, никто не даст доброго совета, – повела его дальше, уже не оглядываясь назад… Все бремя ответственности за них обоих лежало теперь на ней одной – делить его было не с кем. Принимать решения и действовать должна была она. «Я спасла его, – думала Нелл, – и какая бы опасность, какие беды ни грозили бы нам, я всегда буду это помнить»[86].

Здесь Нелл предстает столь же энергичным лидером, как какой-нибудь персонаж Кингсли или Теннисона, кричащий «Вперед!». Ее сила воли и физическая выносливость связывают ее с ангелологией более старой, идущей вразрез со стереотипом болезненной викторианской девицы. Тот факт, что она обладает наиболее ценным ангельским атрибутом, а именно подвижностью, напоминает нам о том, что в возрожденческой иконографии ангелы-хранители обычно подпоясывались так, чтобы было удобно быстро ходить[87]. Кто-то может воспринять ее смерть как пассивное угасание, как смерть Поля Домби, но на самом деле она, видимо, умирает от усталости и инфекции, попавшей в ступню. Пассивность в последней трети романа – не ее естественная сущность, но реакция на трансцендентную деятельность во время прежних приключений.

Характерные для Нелл атрибуты – это подвижность и сила лидера; они настолько типичны для этой героини, что она получает право умереть тихой смертью ангела. Джордж Элиот, видимо, отдает дань уважения стойкости маленькой Нелл в следующем вдохновенном призыве ее собственного ангела в «Сайлесе Марнере»:

В старые времена существовали ангелы, которые приходили, брали людей за руку и уводили прочь от разрушенных городов. Теперь мы больше не видим этих белокрылых вестников. И все же бывает, что людей уводят от грозящей им гибели: рука берет их за руку и ведет вперед в тихий и светлый край, и они больше не глядят назад. И эта рука может быть рукой ребенка[88].

«Сайлес Марнер» не требует сил от Эппи после того, как она неуверенной детской походкой зашла в дом Сайлеса. В этом комментарии, больше соответствующем «Лавке древностей», Джордж Элиот делает акцент на странствии, а не на домашнем святилище, как и Диккенс, призывая ангела, чья жизнь не является ни домашней, ни пассивной. И здесь быть ангелом – значит быть подвижным вожаком. Описание ангела у Джордж Элиот разваливается – как и у Диккенса, поскольку, возможно, реальная женщина, обладающая силами сделать то, что они описывают, оказывается опасно близкой к демонизму, – однако Элиот, как и ее современники, представляет ангельскую силу в качестве активной и формообразующей способности.

Агнес в «Дэвиде Копперфилде» – ангел более традиционный. Она почти никогда не выбирается за пределы дома, в котором живет вместе с опустившимся отцом и который она блестяще для него преображает. Агнес близка идее статичного ангела, о котором говорилось выше, хотя ей также вряд ли подойдет амплуа жены и матери, однако, поскольку ее стазис выражен больше, чем у маленькой Нелл, ее способность менять мир является магической в более прямом смысле. Восхищение Дэвида-подростка тем, как она заботится о доме, перетекает в гимн ее священной силе:

В сердце мое уже начинает проникать то благотворное влияние, какое она оказывала на меня впоследствии. Я люблю еще малютку Эмли, и я не люблю Агнес – да, я не люблю ее так, как Эмли, но я чувствую: где Агнес – там добро, мир и правда, а мягкий свет, льющийся в цветное окно, которое я видел в церкви много лет назад, всегда озаряет ее и озаряет меня, когда я рядом с нею, – озаряет все, что ее окружает[89].

Сила теологического авторитета, воплощенная в свете, льющемся сквозь окна церкви, наделяет Агнес едва ли не безграничной силой творения. Возвращаясь к ней после многих испытаний, он признает в ней не только свою истинную жену, но и источник собственного бытия. Роль Агнес в романе имеет смысл только в том случае, если мы поймем отданную ей дань уважения буквально: «Я таков, каким вы меня сделали, Агнес. И вы это должны знать»[90].

Возможно, Агнес помогали и другие близкие женщины Дэвида, например его настоящая мать Пегготи, тетя Бетси и Дора, но похоже, что мы должны видеть именно Агнес в каком-то смысле создательницей его души. Переходя наконец от объятий матери и тетушки к объятиям Агнес, Дэвид перемещается к своей Создательнице, и этот переход объясняет аутореферентную страсть его брачной песни: «Я держал в своих объятиях ту, что была источником всех моих благородных стремлений, целью и смыслом моей жизни… мою жену. Любовь к ней воздвигнута была на скале!»[91] Невозможно поверить в то, что Дэвид обнимает реальную женщину, столь бурно высказывая свою благодарность символам и абстракциям, однако ирреальность его последней невесты не обязательно означает то, что он обнимает смерть. Скорее, он обнимает первопричину собственного совершенства, обожая в ней ту творческую силу, которая превосходит его собственную силу романиста.

Это понимание Агнес как двигателя, который возносит других вверх, оставаясь неподвижным, объясняет несколько обескураживающую концовку, в которой Дэвид, словно бы молясь, воображает собственную смерть. И если романист должен старательно отделять самого себя от созданных им персонажей, точно так же трансцендентная