Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

лесной комитет, Управление деревообрабатывающей промышленности, Управление Чусоснабарма (Чрезвычайного уполномоченного Совета обороны по снабжению Красной армии), Главкож и т. п. От главков отпочковывались все новые и новые структуры — Комснегпуть (по расчистке снега), Цекомпривлечьтруд (по мобилизации рабсилы), Ценчрезтопгуж (по лошадям для перевозки топлива), Чрезкомзагсено (по заготовке сена) и т. п.[162] Дело дошло до появления Чеквалапа — чрезвычайного комитета по заготовке валенок и лаптей. На практике работа подобных — появившихся из совершенно сиротских нужд — структур свелась к составлению невыполнимых планов, к передаче директив по телефону или курьерами на предприятия, а также к попыткам разрешить нескончаемые конфликты между центральными и местными органами.

Коммунизм отождествлялся с централизмом. Хозяйственные единовластные органы стремились концентрировать в своих руках все ресурсы и распределять их по нарядам и ордерам. Возник институт чрезвычайных комиссаров, включавший 7,5 тыс. «ответственных работников». Им подчинялись все «аппараты»; они были наделены правами смещения и ареста должностных лиц, реорганизации учреждений, изъятия товаров на складах и у частников. С их помощью власть из центра старалась решить все проблемы[163]. Разрастание бюрократии сопровождалось усилением ее полномочий. Однако, несмотря на все это, дело шло к катастрофе. В марте 1921 г., выступая на X съезде РКП(б), Ленин откровенно признал: «Аппараты плохи. Главки все ненавидят»[164].

Отсутствовали внутренние стимулы развития. На предприятиях вводилась уравнительная система оплаты труда, при которой высоко- и низкоквалифицированные рабочие получали одинаково[165]. По причине крайне низкой мотивированности работников промышленность развалилась. В самом деле, только из-за полной организационной неразберихи могло появиться упомянутое диковинное учреждение Чеквалап. Тем не менее в ленинском окружении утвердилось представление о том, что отказываться от определившихся хозяйственных методов не стоит. Гипнотическое воздействие идеологической установки на ликвидацию частной собственности и эксплуатации было столь велико, что крах экономики стал восприниматься как победа коммунистических начал. Считалось, что созданная с огромными усилиями социалистическая система хороша — вот только война с «белыми» мешает; надо подождать. Показательно, что план ГОЭЛРО (Государственной электрификации России), утвержденный в декабре 1920 г. на VIII съезде Советов и рассчитанный на перспективу в 10–15 лет, делал ставку на военно-коммунистические методы хозяйственного строительства.

Вопреки здравому смыслу, в ноябре 1918 г. была полностью национализирована оптовая и розничная торговля; большинство коммерсантов объявлялось врагами со всеми вытекавшими карательными последствиями. Городская экономика превращалась в единое государственное предприятие. Был нарушен ключевой экономический закон, согласно которому усиление роли государства в народном хозяйстве может осуществляться только при условии соответствующего усиления организованности ее структур и институтов. В советской России наблюдался обратный процесс разрушения последних.

Видные современные статистики, россиянин Андрей Маркевич и американец Марк Харрисон, в своей монографии 2013 г. пришли к выводу о том, что «экономический спад в период революции и Гражданской войны был более значительным, чем это следует из предыдущих исследований». Стержневой причиной хозяйственного коллапса они называют «агрессивную политику военного коммунизма, сопровождавшуюся широкомасштабной конфискацией имущества и государственным произволом». По справедливому утверждению авторов, «собственно военные столкновения» нанесли значительно меньше ущерба[166]. Приведем еще один выразительный факт. Важнейшая для России текстильная отрасль пережила такое падение производительности, какое можно назвать полной катастрофой: количество веретен с 7 млн летом 1917 г. уменьшилось до 350 тыс. летом 1920 г.[167] Все домны страны потухли, прекращали работу угольные шахты. По данным председателя ВСНХ А. И. Рыкова, даже на «ударных» военных предприятиях бракованная продукция составляла до 90 % всего объема производства[168].

В 1920 г. (в сравнении с началом мировой войны) продукция крупной промышленности составляла 13 %, а мелкой — 44 %. Небольшие частные предприятия удачно сопротивлялись военно-коммунистическому хаосу. Было очевидно, что их огосударствление никак не стояло на повестке дня. Однако, вопреки здравому смыслу, доктринеры из ВСНХ приняли 20 ноября 1920 г. постановление «О национализации мелкой и средней промышленности» — обобществлялись мастерские, на которых трудилось от пяти человек (если функционировал «мотор» — двигатель) и от десяти (если «мотора» не было)[169].

Исполнительская дисциплина в аппарате управления была крайне слабой. Поэтому на местах в циркуляры обычно не вчитывались, а, руководствуясь «классовым чутьем», попросту прогоняли хозяев всех предприятий, объявляя последние государственными. Национализировались деревенские кузницы, ветряные мельницы, швейные мастерские[170].

Национализацию, то есть покушение на ключевые права большой части населения, можно рассматривать как одну из причин Гражданской войны. Вместе с тем обусловленные ею разрушение экономики и ухудшение положения народа стали причинами подъема забастовочного движения, представлявшего одну из форм социального противостояния. Жестоко подавлялись рабочие стачки в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани[171]. Экономический кризис сочетался с социальным и политическим.

Денежное хозяйство

На рубеже 1917–1918 гг. были аннулированы ценные бумаги, акции и облигации, а также арестовывались вклады граждан в сберегательных кассах. Советская Россия отказалась от своих международных долгов. В нарушении всех государственных обязательств российские революционеры не обнаруживали ничего зазорного, ибо аннулирование займов они рассматривали в контексте приближавшейся мировой революции. Так, заместитель наркома финансов А. И. Потяев писал: «Когда в этих (развитых) странах рабочий класс захватит власть, он признает полностью наше аннулирование, и таким образом мы полностью избавимся от эксплуатации»[172].

Предметом особой ненависти большевиков стал банковский капитал. Утром 14 декабря 1917 г. отряды Красной гвардии заняли основные кредитно-финансовые учреждения столицы, после чего ВЦИК принял декрет об их национализации. Выразительно, что массовое обобществление произвели в отношении указанных учреждений гораздо раньше, нежели в промышленности. Большевикам не терпелось поскорей разорить врага, определявшегося по критерию социального происхождения. В данной связи неясно было, как поступить с кооперативными кредитными товариществами. Все-таки кооперация — не вполне капитализм. Недаром последним огосударствленным (в декабре 1918 г.) банком стал кооперативный Московский народный банк. Действовавшие при его участии общества и союзы прекращали существование.

Вновь созданный Государственный Народный банк, объединенный с казначейством и подчиненный ВСНХ, фактически превратился в обычную центральную расчетную кассу. Вместо банковского кредитования вводилось организованное из центра государственное финансирование и материально-техническое снабжение. Хозяйство все более натурализовывалось. Накапливать капиталы легальным путем становилось невозможно, в результате расцвела пышным цветом теневая экономика.

Денежный оборот от месяца к месяцу все чаще заменялся системой лимитированного распределения по «заборным» книжкам. Уже в начале 1918 г. один из известных деятелей ВСНХ Юрий Ларин предлагал вообще упразднить деньги. Его призывы принимались на ура рядовыми коммунистами. Журналист В. Брянский в июне 1918 г. высказывался: «В деньгах все зло, они должны быть уничтожены… стоит только уничтожить деньги… воцарятся абсолютная свобода, свободный труд, свободная любовь и свободная совесть»; Брянский недоумевал, «почему этот главный корень зла не может быть вырван сейчас же, немедленно»[173]. Большинство коммунистической элиты (А. Рыков, Е. Преображенский и др.), настроенное примерно в том