Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

с подробными перечнями реквизированных предметов отсутствовали. В лучшем случае экспроприаторы писали: изъяты «корзина, завернутая в рогожу», «ящик с вещами», «ящик запертый». В вещевых хранилищах имущество разворовывалось. Например, в отчете за 1919 г. Челябинской реквизиционной комиссии значилось, что проверка «обнаружила в складе учетной комиссии совершенный хаос: вещи валяются как попало, не разобраны — в одном ящике можно найти все, а в другом пусто. Служащие праздно ходят из угла в угол, произвольно роются в вещах»[182]. Полный беспорядок царил и на складах губернских чрезвычайных комиссий[183]. Запасы отнятого у населения добра погибали — таков был результат многочисленных военно-коммунистических экспроприаторских кампаний.

Интерес представляет обнаруженный автором в архивном фонде доклад «О продовольственных реквизициях», составленный в середине 1918 г. контролером петроградского губернского Комиссариата по продовольствию И. А. Кржижановским. Он сформулировал вывод: «Октябрьский переворот внес полный хаос и дезорганизацию в реквизиционную деятельность как продовольственных, так и других организаций». По мнению аналитика, результат данных разрушительных процессов стал вот таким: «С этого момента [с переворота. — А. Д.] начинается повальная, бесконтрольная и самовольная реквизиция, в значительной мере способствовавшая настоящему отчаянному продовольственному положению страны». Далее Кржижановский обнаруживал разрушение всякого порядка, которое в полной мере проявилось в принятии постановлений, предписывавших конфискацию перевозившихся в ручном багаже продуктов «всевозможными советами, комитетами и прочим»[184]. Адресат контролера — заместитель председателя петроградской ревизионной комиссии (фамилию установить не удалось) — усилил критическую направленность аналитической записки и на полях страницы сделал резюме красным карандашом: «Хаос и злоупотребления при проведении реквизиций происходят ввиду отсутствия какой-либо организованной власти»[185].

Реквизиции проводили все, кто имел оружие и право выдавать мандаты. Вместе с тем государство, существовавшее за счет изъятий товаров у населения и организаций, претендовало на роль монополиста в сфере их проведения. Недаром экономический отдел Лужского совета депутатов (совнархоз) 10 декабря 1918 г. разослал волостным «совдепам» телеграмму, в которой строго в очередной раз распорядился: «Всякого рода конфискации и национализации имущества в пределах Лужского уезда без разрешения Совета народного хозяйства воспрещаются»[186]. Как видно, любой мог прийти и ограбить по «всякого рода» поводам. Эту вакханалию остановить телеграммами было затруднительно. По-прежнему вместе с уполномоченными государством организациями экспроприаторами выступали прикрывавшиеся его титулом организации и коллективы[187]. Например, имеются в виду воинские части. «Отличались» в данной связи работники железнодорожной охраны. Так, осенью 1918 г. «чины охраны» Ириновской железной дороги под Петроградом неоднократно уличались в мародерстве: под лозунгом борьбы с мешочничеством они отнимали у пассажиров картофель и молоко. В архивном деле — в докладе петроградской ревизионной комиссии «По делу о реквизиции продуктов на Ириновской железной дороге» — упоминается интересный и показательный факт: на станции Нева 22 сентября 1918 г. отряд из 10 охранников «отнял у гражданина Михайлова 66 бутылок молока, из которых 35 бутылок были распиты в переулке». Все, что мародеры не «распили», они продали на станции по 4 рубля за бутылку.

Вместе с тем линейные служащие не упускали возможностей заняться коммерцией. В том же деле говорится об оптовой закупке охранниками «у проезжавших» молока для «продажи его в своем ларьке где-то на Выборгской стороне». Примечательно, что известие о таком гешефте отнюдь не удивляло ревизоров; речь шла о распространенном в рассматриваемое время явлении[188].

Марксистские программные положения об экспроприации экспроприаторов на практике освящали обычный грабеж простых граждан.

Мир хижинам —

война дворцам

Советская жилищная политика, основы которой оформились при военном коммунизме, рассматривалась властью как мощное и эффективное средство управления людьми. Она была выражением курса на тотальное огосударствление и применялась в качестве средства дисциплинарного воздействия на «нетрудящихся» и нарушителей порядка. Жильем власть поощряла и наказывала граждан.

Военный коммунизм был комплексной политикой, смысл которой состоял в развертывании наступления на любые виды частной собственности. Под ударом оказалась в том числе жилищная сфера. Большевики объявили о национализации квартир и комнат в городах в декрете, опубликованном в виде проекта 25 ноября 1917 г. и окончательно утвержденном 20 августа 1918 г.; в селах допускалась реквизиция домов по решениям сельских сходов. Отменялись все сделки по продаже, покупке, залогу недвижимости и земли в городах. Власть приступила к реквизициям «богатых» квартир; к ним относились те, в которых количество комнат превышало число членов семьи (двое детей приравнивались к одному жильцу). Лишние комнаты следовало немедленно освобождать для заселения в них семей красноармейцев и рабочих. Мебель при этом следовало оставлять на месте[189]. В 1919 г. определяется жилищная человеко-норма — 8–9 кв. м, в результате чего в одну крупногабаритную «буржуазную» комнату стали вселять нескольких граждан. Так возникли юридические основания для постоянного преумножения численности коммунальных квартир «покомнатно-посемейного заселения».

Переезды пролетариата в барские квартиры поощрялись материально. Рабочие получали субсидии на перевозку вещей, они освобождались от платы за проживание. Между тем в городские центры охотно переселялась в основном молодежь, стремившаяся жить отдельно от родителей и создававшая на новых местах обитания бытовые коммуны. Большинство трудящихся, памятуя о транспортных проблемах («барские» квартиры находились в центре городов, а заводы на окраине), предпочитало оставаться в своих прежних домах. Кроме того, традиционному образу жизни соответствовали индивидуальные домики на окраинах крупных поселений с клочком земли и собственным огородом. Массовое распространение коммуналок будет относиться к 1920-м гг., когда в города направится масса выходцев из деревни и они будут рады любому жилью.

Наряду с «уплотнением», широко распространилась практика простого изъятия «богатых» квартир с выселением бывших владельцев. Для выполнения директив, относившихся к жилью, при местных органах власти, а также и при партийных комитетах, создавались специальные комиссии, отделы или секции. Они проводили учет помещений и их распределение. Получив ходатайство от интересанта (чиновника, активиста), организации выдавали разрешения такого типа: «Дано сие… в том, что ему разрешено исполнительным комитетом реквизировать квартиру для канцелярии там, где ему понравится, что подписью и приложением печати удостоверяется». Впрочем, чаще все-таки выдавались мандаты на конфискацию жилья по определенному адресу. После того как заинтересованное лицо получало на руки документ, на имя «буржуя» — хозяина квартиры — приходило извещение, имевшее следующую форму: «Уездный исполнительный комитет предлагает Вам очистить помещение в двухдневный срок». Если имярек не подчинялся, то его незамедлительно выселяла милиция[190].

Не приходилось говорить даже о намеках на законность. В частности, на Первом губернском съезде Костромской организации РКП(б), проходившем 12–14 сентября 1918 г., была принята резолюция, провозглашавшая: «В городах следует последовательно проводить красный экономический террор, национализируя дома, торговлю, движимость, последние средства собственнического господства»[191].

Следуя своей классовой политике, новая власть ликвидировала социально-профессиональную группу домовладельцев. Взяв на себя