Военный коммунизм. Народ и власть в революционной России - Александр Юрьевич Давыдов

же духе, признавало идеологическую несовместимость социалистического строя и финансовой системы. Тем не менее оно остереглось незамедлительно разрушить последнюю. Предложение Ларина в тот раз отвергли исключительно из-за его «преждевременности»[174]. Был выбран курс непротиводействия (иногда — поощрения) галопировавшей инфляции. Большевики перестали контролировать денежную эмиссию. Символично, что финансирование промышленности (наряду с Наркоматом финансов) было поручено органу управления индустрией — ВСНХ[175]. Денежные сделки становились бессмысленными, им на смену приходила меновая торговля. Россия вступала не в коммунизм, а в средневековье. Остряки говорили: национализация торговли означает, что вся нация торгует.

Со временем отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами. Решающую роль в снабженческо-распределительной сфере начал играть мешочнический натуральный обмен. Большевики все чаще проповедовали идею ненужности денег, поскольку дела со строительством социализма и даже коммунизма так далеко продвинулись. Стоимость «совзнаков» стремилась к нулю. За годы военного коммунизма денежная масса увеличилась в 11 тыс. раз. Для сравнения: покупательная способность рубля в 1917 г. уменьшилась в 4–5 раз. Уже в 1919 г. до 60 % бюджетных доходов тратилось на печатание новых рублей. За незамедлительную отмену денег принялся агитировать крупный большевистский хозяйственник В. В. Оболенский (Н. Осинский). Идеолог партии Н. И. Бухарин полюбил выступать с модными публичными заявлениями о том, что снижение роли денежного обращения создает условия для перехода к коммунизму[176].

Ликвидировав основы цивилизованных рыночных отношений, большевики упразднили предпринимательство и лишились важной статьи доходов — налогов. Их место заняло такое явление, как «контрибуция». На революционном новоязе это слово обозначало обложение данью буржуазных слоев населения. На первых порах местные чиновники так увлеклись денежным обложением зажиточного населения, что центру ничего не осталось. Тогда в октябре 1918 г. ВЦИК принял декрет «О чрезвычайном налоге», разделивший сферы интересов регионов и высшего начальства. Кампании по сборам чрезвычайных налогов объявлялись периодически центральными и местными органами и рассматривались в виде акции по «уничтожению эксплуататоров как класса». В феврале 1919 г. «имущие классы» Харькова обязывались сдать 600 млн руб., в апреле штраф в 500 млн был наложен на «буржуазию» Одессы[177].

До нас дошли показательные документальные свидетельства местного чрезвычайного налогообложения. 15 марта 1919 г. Грайворонский уездный исполком Курской губернии «наложил контрибуцию на буржуазию для местных нужд уезда пять миллионов рублей», 20 июля Дорогощанский волостной ревком Грайворонского уезда указал «разрешить для содержания волостного ревкома наложить контрибуцию в сумме ста тысяч рублей на лиц по усмотрению волостного ревкома». На местах контрибуцию накладывали на владельцев граммофонов, бобровых шапок и воротников, выездных лошадей, квартир, состоявших из более чем трех комнат, и т. п.[178] Россиян, пытавшихся уклониться от контрибуций, не просто арестовывали, помещали в тюрьмы и концлагеря; их объявляли заложниками, то есть в условиях «красного террора» именно они должны были подвергаться смертной казни за «преступления контрреволюционеров». Вот как объяснил в декабре 1919 г., кто такой заложник, Ф. Э. Дзержинский: «Это пленный член того общества или той организации, которая с нами борется. Причем такой член, который имеет какую-нибудь ценность, которой противник дорожит, который может служить залогом того, что противник ради него не погубит, не расстреляет нашего пленного товарища»[179]. Сбор чрезвычайных налогов большевиками рассматривался как форма классовой войны.

Реквизиционная политика

Организация контрибуций, реквизиций и конфискаций стала значимым направлением политической деятельности, которое идеологически презентовалось как исторически обусловленная форма экспроприации экспроприаторов. На деле оно воплотило в себе те процессы, которые можно определить как возврат общества к изжившим себя традициям вековой давности. Реквизициями занимался князь Игорь и — вспомним — сильно пострадал от возмущенных древлян. Во времена Анны Иоанновны «доимочный приказ» посылал в деревни взводы солдат для реквизиций домашнего скота и скарба; крестьяне, не соглашавшиеся добровольно отдавать свое добро, арестовывались, заковывались в кандалы, отправлялись в тюрьмы. В итоге оказывалось, что расходы по осуществлению таких акций редко возмещались отнятыми у селян провиантом и имуществом.

Увлечение конфискациями достояния граждан было присуще не одним российским руководителям. В 1918 г. германские власти предпринимали попытки наладить реквизиции продовольствия на территории Украины. К каким только средствам они не прибегали! Например, специально обученные собаки отыскивали спрятанный хлеб. Однако наладить эффективную государственную систему сбора продовольствия на Украине немецкие власти не сумели. Вместе с тем успешно развивалось «посылочное» направление снабжения германского фатерланда провиантом: немецким солдатам разрешили закупать провизию у крестьян и ежедневно отправлять домой по десять фунтов в деревянных коробках. У армии появился серьезный стимул организации продовольственного снабжения — и дело пошло. Большую часть из полутора миллионов тонн продуктов, доставленных с Украины в 1918 г. в Германию и Австро-Венгрию, собрали именно таким частным образом. Фактически это была форма немецкого мешочничества, только (в отличие от отечественного нелегального снабжения) поощряемая властью. Примечательно, что на Украине пришлось открывать многочисленные лесопилки и столярные мастерские для изготовления ящиков, в которых военные отправляли домой свои посылки[180].

Большевистских вождей России ничему не научил негативный опыт предшествовавших поколений и современников-иностранцев. В данном случае они соглашались с утверждением А. В. Суворова о том, что «там, где русскому здорово, немцу — смерть».

Реквизиционную вакханалию вовсю развернули на местах большевистские органы, поощряемые «центром». Ревкомы, исполкомы и еще десятки организаций выдавали ордера на проведение обысков и реквизиций. Часть отнятого у жителей имущества транжирилась самими экспроприаторами, среди которых находилось немало любителей легкой жизни за чужой счет. Однако оставшуюся часть реквизированных у «эксплуататорских» классов «излишков» все же свозили на склады совнархозов, исполкомов, чрезвычайных комиссий. Распределение экспроприированного имущества между лояльными гражданами осуществлялось по ордерам, удостоверявшим нехватку у них обуви, одежды или мебели.

Изъятие у буржуазии сапог, пальто и стульев верховное руководство мало интересовало. Другое дело — сохранившиеся у населения драгоценности, золото. В начале 1919 г. большевистские правители решили прибрать их к рукам. В этой сфере «революционный» процесс осуществляли не «на глазок», а по инструкции. Развернулась кампания по отъему у граждан ценностей стоимостью свыше 10 тыс. руб., изделий из золота весом более 16 золотников (около 70 грамм).

При ВЦИК действовала комиссия, отвечавшая за наполнение складов «красных подарков» реквизированным у «буржуазии» имуществом. Их развозил по фронтам нарком по военным делам Л. Д. Троцкий. Из приказа коменданта штабного поезда Троцкого Р. А. Петерсона от 12 августа 1919 г. узнаем, что в перечень презентов для героев входили: «Золотые мужские часы с боем, цепочкой, брелоком…, золотое обручальное кольцо тяжеловесное…, золотая дамская шейная для муфты цепь»[181].

В период «смуты» 1918 — начала 1920-х гг. массовая реквизиционная практика распространилась не только на домашнее имущество «буржуазии», но и на складские запасы и на товары торговцев. Порядка з учете изъятых вещей, ценностей и провизии не наблюдалось. Акты