Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

С этого времени шахская держава стала постепенно сдавать свои позиции в политических делах Центральной Азии и начала превращаться в объект колониальной экспансии России, Великобритании и других стран Запада.

Британская дипломатия надеялась использовать тяжелое положение шахского правительства для расширения своих привилегий на территории Ирана, включая, возможно, и некоторые территориальные приобретения. Попутно решалась задача укрепления связей с афганским эмиром. Именно этим объясняется настойчивое требование лорда Редклифа, ведшего переговоры с шахским правительством о прекращении войны, не только вывода войск из Герата, но и военной контрибуции в пользу Афганистана. Российский представитель при шахском дворе довольно точно охарактеризовал такую позицию Англии: «Кто так хорошо, как «Foreign office» знает банкротство персиян, тот не может сделать подобного требования, не уличая себя в отсутствии настоящего желания мириться»[221].

Опасаясь, что подобное давление англичан может спровоцировать шаха на эскалацию военного конфликта, результат которого был предрешен, российская дипломатия стала прилагать усилия по предотвращению подобного сценария развития событий. Российский посол в Тегеране Н. Аничков беспокоился, что в случае проигрыша, Англия может настоять на корректировке статей Туркманчайского трактата, в силу которого империя имела исключительное право военного судоходства по Каспийскому морю. Любопытный проект тактических действий прислал Аничков директору Азиатского департамента Егору Петровичу Ковалевскому. Аничков предложил, как один из возможных вариантов, в случае продолжения военных действий англичан против Ирана, присоединиться к ним и настоять на заключении мира «в видах ея (Персии. – О. Н.) блага и сохранения целостности». По мнению посла, участие России в переговорном процессе и выработке статей договора, позволит принять трактат, который «прошел бы, так сказать, через нашу цензуру»[222].

В 1856 г. в России появился ещё один проект похода в поддержку Ирана, Афганистана и на Индию. Автором его стал генерал С. А. Хрулёв. Предложения Хрулёва – поход 30-тысячной армии на Герат-Кандагар и в Индию, во многом схожи с предложениями Чихачёва. Отличия состояли лишь в том, что генерал предлагал привлечь на российскую сторону Французскую империю. Военный историк и востоковед А. Е. Снесарев находил схожесть предложений Чихачёва и Хрулёва с причудливыми планами Наполеона Бонапарта и Павла I.

Существовали в российской элите и более взвешенные предложения. Так, Бларамберг, выдвинувший проект развития отношений на среднем Востоке в 1856 г., полагал завоевание самой Индии химерой, «о коей нечего и думать». Он предлагал основные усилия сосредоточить на установлении влияния на Афганистан. «Сохраняя каким бы то ни было образом влияние над этой страной, – писал Бларамберг, – мы постоянно бы держали над Индией меч Дамокла». Аналогичной точки зрения придерживался и Н. Торнау. Он считал необходимым, прежде всего, укрепиться на Каспии и, в частности, помимо существующих укрепленных баз (Баку и Новопетровск), соорудить новую крепость на туркмено-иранской границе, между реками Гюрген и Кара-су. Он предусматривал, что создание русской укрепленной базы в прикаспийском районе Туркмении окажет сильнейшее влияние на англо-индийское правительство. «Одним действием этим Россия приобретет нравственное влияние на Афганистан и на разноплеменные царства в Туркестане. Последствия сего влияния будут ощутительны и в Индии. Английское правительство не решится тогда отправить значительное число войск своих из Индии в Персию; оно будет нуждаться во всех силах своих для противоборства внутренним волнениям, которые легко возбудятся при одной мысли о приближении русских войск к границам Индии»[223].

Более трезвая точка зрения на перспективы развития отношений России с Афганистаном и Гератом победила. Справедливо замечание А. Е. Снесарева, что в России начали понимать, что «лежащая недалеко от нас Индия является в наших руках огромным политическим козырем, что благодаря этому географическому благоволению судьбы, мы можем оказывать огромное влияние на Англию, и при том, одним лишь фактом осуществления нашей угрозы по адресу ее драгоценной колонии»[224].

В 1857 г. в Париже был подписан мирный договор, завершивший англо-иранскую войну. В соответствии с договором, шах признавал независимость Герата, а в случае появления разногласий между Афганистаном, Гератом и Ираном, обязывался принимать посредническую деятельность английских дипломатов. Этот договор создал серьезную угрозу российским интересам, как в Средней Азии, так и в Астрабадском заливе, поскольку позволял английским дипломатам и коммерсантам беспрепятственно проникать в регион, используя территорию Герата. Командующий войсками на Кавказе фельдмаршал А. И. Барятинский, озабоченный сложившейся ситуацией и перспективой столкновения военных интересов России и Великобритании в Центральной Азии, доносил об этом в столицу. Александр II со всей серьезностью отнесся к данному предупреждению. В резолюции Министерству иностранных дел император отмечал: «Опасения его весьма справедливы и поэтому нахожу, что нам должно серьезно готовиться на борьбу с Англией в Азии»[225].

Однако русское правительство, по признанию министра иностранных дел А. М. Горчакова, в этот период «не имело прочной программы действий в отношении Средней Азии и продолжало руководствоваться более обстоятельствами и случайностями, чем постоянной и твердой системой, на которой оно еще не решалось остановиться»[226]. Стремясь консолидировать общество с правительством в вопросах внешней политики, Горчаков инициировал практику публичного освещения ряда материалов и договоров по вопросам внешней политики на страницах периодических изданий. Но добиться заметного результата не удалось, поскольку само понятие «Средняя Азия», и каково ее значение для реализации планов Российской империи на Востоке в целом, не говоря уже о вопросах проникновения в Афганистан и Гератское ханство, было слабо осознаваемо большинством российского общества. Граф Владимир Бобринский довольно точно охарактеризовал состояние информированности российского общества: «До сих пор не вполне выяснено понятие, которое должно понимать под словом Средняя Азия. Иногда под этим именем понимается Коканское ханство, иногда страны между Сыром и Аму, иногда Хива, и реже всего – вся огромная площадь, простирающаяся, с одной стороны, между Каспийским морем и хребтом Тянь-Шань, с другой – между южными границами Сибири и хребтом Гиндукуш»[227].

Пользуясь моментом и временной слабостью Российской империи, Великобритания серьезно упрочила свои позиции в Афганистане и сумела наладить отношения с Хивой и Бухарой. Индийский историк Девендра Каушик привел в своей книге об историко-культурных контактах Индии и Средней Азии многие свидетельства о разведывательной деятельности там британских агентов. В начале 60-х гг. XIX в., в Дехрадуне британцами была создана, так называемая, «Большая тригонометрическая служба», где стали готовить «туземных агентов», изучавших обстановку к северу от Амударьи и в других регионах, интересовавших английских политиков[228].

Одновременно англичане повели усиленную антирусскую кампанию, особо акцентируя внимание на измышлениях о намерениях России «захватить Индию». В очередной раз на свет извлекли утверждения о наличии «завещания Петра I», благодаря которому английские дипломаты пытались вызвать подозрение и недоверие народов Азии к Российской империи. Статс-секретарь Ее Величества по делам Индии лорд Литтон предложил конкретную программу действий английских представителей в Афганистане суть которой сводилась к «совершенному исключению впредь русских агентов из пределов Его высочества (эмира)»[229].

После Парижского мира проблема взаимоотношений империи с Гератом и с Афганистаном в целом отошла на второй план, но, если можно так выразиться, «осела в подсознании» русского правительства. Было ясно, что без создания прочных плацдармов в Средней Азии и северо-восточном Иране, ни о каком решении гератского (афганского) вопроса не может быть и речи. Обеспечить решение этой задачи можно было только в комплексе с пограничными вопросами (китайским и иранским) и при условии активной антианглийской политики в Средней Азии.

Одним из первых шагов империи по нормализации отношений с пограничными странами стало подписание в 1858 и 1860 г. Айгунского и Пекинского договоров с Китаем, закрепивших за Россией территории к востоку от р. Уссури. Миссия Н. П. Игнатьева не только позволила высвободить внимание империи от дальневосточных проблем, но и надеяться в дальнейшем на сотрудничество с пекинским правительством в Кашгарских делах. (По дополнительному соглашению Россия брала на себя обязательство военных поставок в Китай. Первая партия из 2 тыс. нарезных ружей и 6 полевых орудий была передана Китаю в начале 1861 г.)[230].

Другой мерой по укреплению позиций империи в Азии должен был стать проект, пришедший из ведомства Горчакова в декабре 1864 г. В записке предлагалось заключить секретную конвенцию с Ираном, в которой признавалось бы право собственности шаха на о. Ашур-Аде и на туркменские земли вплоть до реки Атрек. Кроме того, империя брала на себя обязательство не возводить южнее Балханского (Красноводского) залива своих крепостей и предлагала совместное использование Каспийского моря военными флотами обеих держав[231]. Проект вызвал негодование в среде военных, которые исходили из военно-стратегических, а не политических реалий. Дело в том, что в 1862 г. шах уже предпринимал походы в туркменские оазисы и потерпел от туркмен Мерва сокрушительное поражение. Необходимость решить