Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

сохранить свои действия в степи в тайне, его заметили верные Российской империи туркмены и донесли о его пребывании начальнику астрабадской морской станции[177]. Спустя всего 4 дня после отмеченных событий, был совершен налет на береговые поселения и склады русской компании между Атреком и Гязью. Капитан-лейтенант Большов, посланный на корабле для пресечения грабежа, был немало удивлен, что в налете приняли участие не только атрекские туркмены (постоянные участники пограничных инцидентов), но и отряд из 50 человек степных туркмен[178].

Летом 1854 г. туркменские старшины Кадыр хан и Нияз Дурды, близкие к крейсерству доносили, что в глубине степей действует английский агент, который старается вооружить туркменских ополченцев против русского экспедиционного отряда[179]. По наведенным консульством справкам выяснилось, что означенный агент есть ни кто иной, как небезызвестный служащий английской миссии Мохаммед бек. За время пребывания среди туркменских племён Мохаммед бек сумел заручиться поддержкой Ага-хана, одного их видных старшин, который заверил его в неизменной дружбе с Великобританией. Из иных источников командующему Астрабадской станцией капитан-лейтенанту Свинкину стало известно, что руководство деятельностью Мохаммед бека осуществляется непосредственно английским консулом в Астрабаде[180]. Когда факт союза англичан и Ага-хана стал известен иомудскому старшине Кадыр хану, тот пообещал изловить Мохаммед бека и прислать в Россию[181].

Особое внимание британцами было уделено Кашгарии. Включенная в 1760 г. в состав Синь-Цзянской провинции Китая, Кашгария давала цинской империи серьезный повод для беспокойства своим стремлением избавиться от иноземного господства. Очередное восстание местных мусульман против китайской администрации завершилось 1868 г. образованием независимого государства. Во главе государства встал Якуб-бек, провозгласивший себя эмиром и принявший почетный титул «аталык гази». Поскольку Кашгария на юге и юго-западе примыкала к Кашмиру и Афганистану, а на северо-западе к русским владениям в Туркестане, она представляла существенный интерес и для России, и для Великобритании. В декабре 1868 г. в Кашгарию прибыл английский разведчик Шоу, через два года за ним последовал Д. Форсайт. Англо-индийские власти были заинтересованы в установлении через Кашгарию связей с Восточным Туркестаном, Бухарой и Кульджей. Англо-индийские власти надеялись возродить нефритовые промыслы Хотана, и наладить сбыт манчестерских тканей на рынках Яркенда и Кашгара. В свою очередь отсюда было возможно наладить вывоз «татарской» шерсти, пользующейся старинной славой. С начала 70-х гг. XIX в. сюда стали поступать оружие и пребывать офицеры из состава индийской армии: строевые командиры, военные инженеры, телеграфисты, полицейские инструкторы и др.[182].

Одновременно в Константинополе началась усиленная обработка дипломатических представителей азиатских ханств. По сообщению Игнатьева, под предлогом «культурного» общения участились встречи азиатов с англичанами и младотурками. «Представители этих государств в Константинополе часто собираются у бывшего министра народного образования Ахмед Вефика эффенди, – писал Игнатьев, который, под предлогом подготовки словаря турецко-персидских диалектов, занимается всем, что относится к Средней Азии. А так как известно, что политические взгляды Ахмед Вефика проникнуты симпатией к Англии, то можно легко разгадать, в каком смысле обсуждаются интересы Средней Азии на этих собраниях. Установлены сношения с Вамбери[183] и различными английскими путешественниками… и пытаются убедить мусульман в том, что Великобритания истинная защитница исламизма и что в этом отношении между интересами англичан и интересами Турции существует глубокая солидарность»[184].

Серьезные усилия британская дипломатия приложила к развитию коммерческого успеха, достигнутого в североиранских провинциях к концу 40-х гг. XIX в. Чтобы окончательно дискредитировать Российскую империю и полностью подорвать доверие к ее коммерческим инициативам и торгово-производственным возможностям, на Тавризский рынок было выброшено большое количество фальшивых российских полуимпериалов (1 полуимпериал = 8 туманам). Нельзя сказать, что изготовление поддельных денег никогда не встречалось в северном Иране. Отнюдь, просто раньше подделки было легко вычислить. Так, еще в 1833 г. хойские жители Калбалай Мохаммед и Усеин Хасан занялись распространением фальшивых монет. Иранских граждан арестовали и сослали в Сибирь[185].

Простота, с какой выявили фальшивомонетчиков, объяснялась несовершенством технологического процесса, который использовали местные «умельцы». Ведь в этот период в Иране несовершенным было изготовление и настоящих денег на государственных монетных дворах. Вот как описывал производство в Бальфруше российский историк и путешественник Мельгунов. «Бальфрушский монетный двор имеет довольно оригинальный вид и войдя в него нечаянно, трудно даже и понять с первого взгляда, чтобы здесь чеканилась государственная монета. Так на первом плане около ворот, большею частью открытых, встретится разведенный на земле огонь с жаровнею, перед которой сидит «уста» – «мастер»; около него стоит корова, вокруг бегают куры. Мастер этот накаливает в жаровне серебряную или золотую проволоку и в тоже время кормит соседей своих чуреком или ячменем. Впереди на открытой площадке двора другой «уста» держит в одной руке кальян, из которого тянет дым, другой он набивает штемпель на рубленые кружки, и отбрасывает в груду древесных опилок…». В итоге «между сотнями персидских монет и трудно найти даже одну круглую, на которой вышли бы надлежащим образом все буквы»[186]. При таком уровне местной технологии отличить монеты, изготовленные кустарным способом, от произведенных на станках Петербургского монетного двора не составляло труда.

Новые фальшивые деньги на вид были почти неотличимы от настоящих. Только при распиливании такого фальшивого полуимпериала оказывалось, что внутри не сплошное золото, а пластина серебристого металла, лишь покрытая тонким слоем золота[187]. В обиходе подделки можно было отличить «по звуку при падении их на что-либо твердое». При этом консулами было замечено, что они поступают в Решт и Тавриз из Тегерана, где многие коммерсанты были связаны и индийскими компаньонами. Консул Ханыков был уверен, исходя из качества работы, что эти монеты «есть произведение английского мастерства»[188]. Аналогичное мошенничество попытались организовать и в Тифлисе. Но, не имея мощной производственной базы, фальшивые полуимпериалы получились «гораздо грубейшей подделки»[189].

Чтобы перекрыть поступление фальшивых монет на внутренний рынок империи, Астраханские власти были вынуждены отдать распоряжение всем консулам в северных провинциях Ирана никакой монеты кроме русской не принимать. Это была вынужденная и не популярная мера, которая вызвала недовольство коммерсантов, ведущих свои операции на местном рынке с российскими товарами. Обычно консулы империи всегда принимали участие в обмене валюты, зачастую искусственно поддерживая высокий курс рубля (1 туман = 10 руб.)[190].

Во время Крымской войны, британское консульство пыталось уронить и политический престиж России, с большой помпой празднуя военные успехи коалиции против российских войск. Так, после взятия Малахова Кургана англичане и турки попытались отметить это событие фейерверками и банкетом, на который позвали всех иранских чиновников, видных купеческих старшин и представителей духовенства[191].

Отдельным направлением британской дипломатии следует признать укрепление связей с местным шиитским духовенством, особенно с той ее частью, которая пострадала в период правления Эмир Низама Феррахани (мирза Таги хан). Эмир Низам занявший пост первого министра при Наср эд-Дин шахе был активным противником вмешательства духовенства в государственные дела. На его позицию, как раз, во многом влияла связь шиитских лидеров с британской миссией в Иране. В частности позиция имам-джума (глава всех духовников Тегерана) мирзы Аболкасема, который неоднократно писал о своей преданности лорду Пальмерстону[192]. Эмир Низам был прекрасно осведомлен об этих связях и видел в них угрозу для намеченной программы модернизации страны. Не случайно, что свое недовольство первый министр высказал именно английскому консулу Стивенсу Проводя исторические параллели, в беседе с англичанином мирза Таги хан заявил: «Османское правительство только тогда смогло возродить свое значение, когда покончило с господством мулл»[193].

Здесь следует отметить, что реформы, проводимые первым министром, в определенной степени устраивали российскую дипломатию, особенно те, которые подрывали влияние мулл на политическую жизнь страны. При Эмир Низаме была основана газета «Вагайе Эттифагие» (Хроника событий), в которой публиковались новости европейской культуры. В ней, в частности, публиковались статьи: «О совещательных ассамблеях европейских государств»; «Политическое положение Европы»; «План прорытия Суэцкого канала и его история»; «Строительство железных дорог»; «Исследование в области астрономии и колец планеты Сатурн»; «Фабрики Манчестера» и др. Большое внимание уделялось распространению медицинских книг, в особенности посвященных борьбе с оспой и холерой, периодические вспышки которой уносили десятки тысяч