Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

жизней[194]. Правительству в Петербурге импонировало, что для подготовки собственных специалистов первый министр избрал именно российские учебные заведения и мастерские. В частности, группа рабочих и мастеров поехали учиться в Москву и Петербург кондитерскому, хрустальному, плавильному, столярному и кузнечному делу, и только 2 человека из Кашана отправились в Стамбул на шелкопрядильные фабрики[195].

Установление доверительных отношений и помощь в формировании корпуса национальных специалистов значительно повышали авторитет империи в глазах иранской власти и, соответственно, в определенной степени дискредитировали британскую дипломатию. Поэтому трудно согласиться с утверждением Л. М. Кулагиной, что реформы Эмир Низама тормозились Российской миссией[196].

Напротив, реформы, начатые во времена Эмир Низама, были провалены в результате заговора, который созрел из союза английских дипломатов и связанного с ними шиитского духовенства. Такой точки зрения придерживался известный иранский исследователь Табари. Он считал, что заговор созрел «между английским посольством, матерью шаха Махди Улия, имам-джума Тегерана, племянником бывшего имам-джума Мир Мохаммед Мехди и претендентом на пост садр азама Ага ханом Нури, который пустил в ход клевету, будто бы Амире Кабир является ставленником русских»[197]. Это подтверждает и вывод другого исследователя М. Рустема о том, что англичане воспользовались тем фактом, что сам Наср эд-Дин был крайне непоследователен, жаден до денег, властолюбив и крайне жесток[198]. Здесь важно обратить внимание на тот факт, что и до, и во время исполнения обязанностей Эмир Низамом, и после его смещения связи английских дипломатов и духовенства не прерывались. «Foreign office» намеренно шел на расширение таких связей в надеже использовать духовных лидеров в борьбе с русским влиянием в стране. Поэтому попавшие в опалу во времена мирзы Таги хана лидеры исламских общин переехали на территорию Месопотамии (в Кербелу, Неджеф и Казимию), где в этот момент был сформирован специальный центр помощи.

Английский посланник Макдональд требовал у Лондона средства для поддержки шиитских проповедников, обосновавшихся в Месопотамии. Среди беженцев значился и печально известный своим участием в гибели российского посла в Иране А. С. Грибоедова – бывший шейх уль-ислам Ирана – хаджа мирза Месих. Эти требования были услышаны, и с середины XIX в. для данных нужд был создан специальный фонд, так называемый «Вакф Ауда». В 1851 г., чтобы придать благовидный характер всем этим мероприятиям, среди мусульманского духовенства был распущен слух в соответствии с которым, покойный индийский раджа Ауда якобы передал свое имущество в вакф, доходы от которого должны были распределяться среди духовенства. Попечителями фонда выступали английские дипломаты – посол Великобритании в Тегеране и генеральный консул в Багдаде[199]. К помощи этого фонда прибегали всякий раз, когда следовало поддержать попавшего в опалу сторонника. В частности этими услугами воспользовался глава тегеранской общины после того как его за активные антироссийские выступления стал преследовать Эмир Низам. К началу XX в. через Багдадского консула денежные вливания шиитским (английским) представителям достигли очень большой суммы. По сведениям консула в Багдаде Н. С. Адамова «помощь» достигла 40 тыс. руб. золотом ежегодно[200].

Сохранить к окончанию Крымской войны свой авторитет и влияние на туземную администрацию и купечество северных провинций Ирана России удалось с огромным трудом, путем крайнего напряжения сил. Постоянное политическое давление со стороны англичан, неразбериха в окружении шаха, порождали чувство бессилия и неверия в положительные перспективы. В письме Е. П. Ковалевскому Н. Аничков писал: «Я чаю до того дошел, что совсем ни в чем не верю персиянам. Исключаю из этого правила только лично шаха, да и то верю, что он любит государя и Россию только больше чем все прочие государства…»[201]. Крайнее нервное истощение стало сказываться на здоровье отечественных дипломатов. Так у консула Лаговского, которого перевели первым секретарем Миссии в Тегеран из Астрабадского консульства в декабре 1854 г. случился инсульт. Как он сам доносил в Петербург, случился с ним «припадок нервического паралича», в результате которого на 2 недели отнялась рука, нога и язык[202]. Единственным спасением, по его мнению, была работа: «Одна только усиленная деятельность мешает мне впасть в совершенный маразм»[203]. Именно это упорство отечественных дипломатов, несмотря на все затраты и потерю политических дивидендов, сохранило позиции империи в северных провинциях Ирана.

Следует отметить и тот факт, что на протяжении многих десятилетий консульская служба империи строилась на обязательных тесных контактах с представителями туземной администрации. Такой подход был заложен еще в XVIII в. в инструкциях вновь создаваемому в Иране консульскому аппарату. Особое внимание российской дипломатии традиционно уделялось установлению доверительных отношений с представителями шахской власти, что до некоторой степени компенсировало рост влияния английского консула на общественное мнение в провинции. В начале 50-х гг. XIX в. как раз такие отношения установились у российского представительства с каиммакамом Тавриза. Консульство нередко прибегало к его помощи, в том числе и для политических демонстраций. В частности, именно каиммакам отменил запланированные английским и турецким дипломатами фейерверки по поводу празднования военных успехов под Севастополем, попутно запретив являться на банкет всем своим подчиненным[204]. Напротив, когда русские войска взяли Каре, именно каиммакам поддержал идею организации фейерверка, и довел приглашение консульства империи на прием до сведения всех чиновников.

Помимо демонстрации политической поддержки России, каиммакам оказывал и услуги в коммерческой деятельности империи в провинции. Такие отношения вызывали зависть со стороны англичан. Консул Эббот в 1855 г. неоднократно жаловался, что каиммакам занимается исключительно русскими делами и предупреждал, «что привязанность его к одной державе не принесет ему пользы». В это же время в Тегеране британский посланник хлопотал о смещении каиммакама и его замене. В качестве кандидата на этот пост предлагался бывший мостоуфи оль мемалек (управляющий финансами. – О. Н.), которого по совету русской Миссии сместил с должности первый министр[205].

Нельзя сказать, что доверительные отношения имперских и местных чинов играли на руку исключительно российской стороне. Безусловно, благодаря провинциальной администрации удавалось блокировать многие британские инициативы. Так, посла Великобритании Мюррея, приехавшего в Тавриз «на охоту», по настоянию русского консула не пустили в район оз. Урмия. Дело в том, что в конце 1856 – начале 1857 г. эта провинция была охвачена волнениями. Американские миссионеры, которые занимались проповеднической деятельностью в этом районе, донесли консулу Ханыкову в Тавриз, что волнения среди курдов было делом англичан. Из их сообщения следовало, что английский консул в Моссуле Рассам потратил на эти цели немалые деньги, специально присланные правительством Великобритании[206]. Нагнетать обстановку в пограничных районах было не выгодно российской стороне, поэтому под благовидным предлогом (отсутствие лодок и должного сопровождения) Мюррею отказали в поездке. Провалом закончилась и попытка организовать «охоту» в Карадаге. Мехмендар (проводник и переводчик. – О. Н.) отказался ехать к туркменам, заявив, что «ему приказано от своего правительства проводить английскую миссию через персидские владения до границы, и что поэтому он не считает себя вправе сопровождать английскую миссию на охоту»[207].

С другой стороны, когда 2 января 1857 г. в Тавризе стали читать шахский фирман о начале военных действий против англичан и стали собираться ополченцы, Ханыков сумел ловко удержать местные власти от «ура-патриотического» порыва. Он убедил каиммакама, что не стоит в такое смутное время оставлять провинцию без армии. Сам Ханыков в донесении в миссию объяснял свои действия несколько иначе. Он был убежден, что «вряд ли из 100 человек, десять решились бы действительно идти на войну»[208], но такой порыв мог стать поводом в худшем случае для военного вмешательства англичан в дела Азербайджана, в лучшем – дать предлог для отрешения каиммакама от должности.

В свою очередь нельзя не признать, и наличие собственных заслуг, которые в значительной степени нивелировали антироссийские выступления британских дипломатов. Так, в Астрабадском заливе заложить основы фундамента доверия к целям Российской империи удалось с помощью широкой гуманитарной практики. Этому, в частности, способствовала деятельность военных врачей, которые с 1847 г. приняли на себя решение задачи медицинского обслуживания местных жителей. Первоначально лечили жителей прибрежных деревень, затем горожан из Астрабада.

Бесплатные услуги и высокий процент выздоравливающих пациентов легли в основу складывающейся атмосферы доверия между русскими и местными жителями. Командир военных судов справедливо полагал, что подобная благотворительная деятельность весьма полезна «для большего сближения с туземным народонаселением»[209]. В 1847 г. на поездки лекаря и комплектования походной аптеки из фондов дипломатической миссии императором было разрешено тратить до 150 золотых червонцев