Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

позора на ее биографии. Даже самые ярые ее сторонники десятилетия спустя чувствовали необходимость оправдываться за долгое отсутствие детей, переплетая бесплодие с повествованием об упорстве Екатерины. Согласно Пьеру де Брантому, все женщины из рода Медичи «поздно беременели», а епископ Буржский, выступая на заупокойной службе Екатерины, заявит, что ни принц Генрих, ни король Франциск не теряли привязанности к ней, поскольку «она проявляла благочестивое терпение и постоянно молилась»[92]. Однако надо признать, что священник приукрасил свой рассказ. В 1542 году при дворе пошли разговоры о разводе.

«Многие люди советовали королю и дофину развестись с ней, потому что необходимо продолжить французскую династию», – писал Брантом. Среди этих «многих» был Клод, герцог де Гиз, представитель младшей ветви Лотарингского дома. В 1538 году, вскоре после рождения внебрачной дочери Генриха, герцог де Гиз предложил собственную дочь Луизу в качестве подходящей невесты для дофина. Молодая, с хорошей родословной, Луиза де Гиз принадлежала к долгой линии плодовитых женщин. Подозревая, что Гизы больше думают о продвижении собственных амбиций, чем о благоденствии Франции, Франциск не принял их предложения[93]. Однако король не прекращал собственные поиски подходящей замены Екатерине за границей, хотя и скрывал их.

Король неподдельно беспокоился. Озабоченность по поводу продолжения династии была совершенно искренней. К тому же бесплодие Екатерины определенным образом подогревало растущую тревогу Франциска относительно собственной королевской власти.

Еще в Средние века французы верили, что власть короля – от Бога. Сами короли считались практически полубогами. Ритуал коронации назывался le sacre – в буквальном смысле «посвящение» короля; эта церемония делала неприкосновенность короны очевидной. Однако идеи абсолютной власти и «священного права королей» не занимали действительно значительного места до XVII века, когда появились такие монархи, как Яков I Английский и Король-Солнце, Людовик XIV Французский. В XVI веке королевскую власть по-прежнему рассматривали как молчаливое соглашение между королем и его подданными. Полномочия короля определялись тем же сводом законов и теми же традициями, которые управляли всем королевством. Король не владел короной, он просто брал ее на время. «Королевский сан – это высокий пост, а не собственность монарха», – заявил один французский аристократ в 1484 году[94].

Тем не менее, одни короли были более склонны к авторитарности, чем другие; к первым принадлежал и король Франциск. Он подчинялся закону, однако при каждой возможности заставлял закон работать на него. Его властность, весьма вероятно, происходила из страха: после унизительного плена в Испании Франциск с трудом выносил любое посягательство на свою власть.

Тем не менее, он четко знал, что некоторые законы обязательны для исполнения, включая законы наследования королевского престола. Французский закон предписывал короне переходить от короля к его следующему родственнику по мужской линии[95]. Наиболее правильным считалось, чтобы король передавал корону сыну; если сына нет, корона перейдет к другому ближайшему родственнику. Сам Франциск унаследовал французский престол от двоюродного брата Людовика XII, чья супруга родила только дочерей[96]. Закон крови и родства, а не свободный выбор короля, определял, кто станет следующим монархом. В теории такое положение сводило к минимуму соперничество за корону и защищало монархию: каждый знал, кто следующий наследник трона, и королевство никогда не оставалось без короля. Более того, именно при вступлении на престол самого Франциска герольды впервые прокричали «Король мертв, да здравствует король!» – единственный вздох отделял одного монарха от следующего[97].

Генрих никогда не был любимым сыном Франциска. Будь такая возможность, Франциск, наверное, передал бы корону младшему сыну Карлу. Однако это было не в его власти. Франциск знал, что обязан Генриху шансом и на наследие, и на стабильное правление. Способность иметь сына и обеспечить продолжение династии становилось подтверждением мужественности, права и божественной поддержки. Зачатие сыновей говорило о силе. Франциск знал, что если у Генриха не появится законных наследников, если его жена останется бесплодной, то власть короля станет уязвимой. Аристократия увидит в следующем наследнике восходящую звезду.

Также он понимал, что Франция как никогда раньше нуждается в сильном короле. Религиозные разногласия принимали опасную остроту, раскалывая политические союзы и угрожая стабильности его собственного королевства. В поисках союзников против Карла V Франциск с ужасом смотрел на пустую шахматную доску. В прошлом Франциск заключал союзы с иноверцами-турками, которым нравилось совершать регулярные набеги на земли императора вверх по течению Дуная к большому удовольствию французского короля. Теперь он опасался, что подобный альянс восстановит против него папу Римского. Однако вступив в союз с папой, Франциск мог оттолкнуть немецких правителей-протестантов, которые доставляли немало неприятностей католическому императору. Если же он объединит усилия с Генрихом VIII Английским, то опять-таки рискует оскорбить папский престол, который считал английского короля опасным еретиком после того, как тот порвал с Римом в 1533 году, чтобы жениться на Анне Болейн.

Помимо проблем за рубежом религия порождала противоречия и на внутреннем фронте. Новое евангелическое течение, которое сестра Франциска Маргарита Наваррская изучала в 1520-х годах, начало давать ростки. Идеи Реформации распространялись все дальше[98].

В первые годы на троне Франциск не мог полностью определиться. Он любил сестру и поддерживал ее. Ему нравилось считать себя широко мыслящим человеком. Новые веяния в искусстве, технике и философии волновали его; печатный станок, все еще новомодное изобретение, приводил его в восторг. Франциск считал необходимым финансировать печатников, выпускающих книги сотнями, и создавать университетские кафедры, лекторы которых проповедовали «гуманизм», представление античного знания и переосмысление отношений человека и Вселенной[99]. Гордясь своими учеными, король Франциск защищал их от консервативного парижского парламента (главного судебного органа французского королевства) и факультета теологии Сорбонны, который считал эти кафедры рассадниками ереси. Как прогрессивный мыслитель он был в состоянии увидеть основания для церковной реформы. В конце концов, церковные суды полнились делами продажных и пьющих священников.

Однако прогрессивность Франциска имела пределы. Он отличался глубокой набожностью. Франциск каждый день посещал мессу. Его радовал титул «Христианнейший король», пожалованный французским монархам папой Римским. К тому же Франциск питал отвращение к «лютеранам», или «сакраментарианцам», как называли их французы, поскольку те, казалось, решительно выбрали своей целью разрушение всего института Церкви, начиная с таинств. Во Франции XVI века политика и религия тесно переплетались. Для такого короля, как Франциск, чья коронация делала его святым в глазах Церкви, сама идея поставить под сомнение церковные таинства отдавала революцией[100].

Франциск не видел, что протест постепенно формируется прямо у него под носом. Он не замечал, как интересное ему новое мышление сеет семена, которые в конечном счете разрушат фундамент Церкви, а его любимый печатный станок станет орудием радикального раскола. Затем, благодаря единственной ночи осенью 1534 года, мнение Франциска о Реформации изменится навсегда.

В ночь на 18 октября небольшая группа людей под руководством французского