Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

реформиста Маркура вышла в кварталы Парижа. Следующим утром парижане обнаружили, что улицы города обклеены плакатами, дешевыми листками бумаги с крупным готическим шрифтом. «Истинные свидетельства ужасающих, огромных и нетерпимых злоупотреблений папской мессы, прямо противоречащих причастию нашего Господа, единственного посредника и спасителя Иисуса Христа», – гласили первые строки[101]. Реформисты критиковали мессу.

Французскую столицу охватила истерика. Аресты начались мгновенно. Вскоре заговорили, что подобные плакаты появились в других городах: Орлеане, Туре, Блуа и Руане. Католикам это больше не казалось спокойным богословским спором. Это была ересь. Плакаты Маркура высмеивали священников и монахов, называя их «жалкими жертвоприносителями» и «толстяками в капюшонах», набрасывались на самое сердце мессы – концепцию присутствия Христа. Католики верили в эту доктрину, согласно которой во время святого причастия облатка и вино действительно превращаются в тело и кровь Христа. Однако Маркур считал это чушью. В его глазах священники обманывали невежественный простой народ, полностью находившийся в их власти. Для реформаторов вроде Маркура святое причастие носило чисто символический характер: истина жила только в Слове Божием. Тем не менее, Маркур отнюдь не был пацифистом. «Истины нет» в тех, кто следует старыми путями, писал он. Однако истина Господня «грозит им, следует за ними и настигает их. В конце концов, истина найдет их. Истиной они будут истреблены».

Отдельные французские реформаторы пожалеют о Деле о листовках, и среди них – богослов Теодор де Безе, надеявшийся, что верх возьмут более холодные головы[102]. Если слова Маркура грозили насилием, то и дела тоже. При дворе распространились слухи, что один из плакатов в Блуа был пришпилен к двери апартаментов короля[103]. Не имело никакого значения, что в тот день Франциска в Блуа не было. Тот факт, что еретик осмелился обратиться к королевской персоне, крайне взволновало Франциска[104].

Не могло быть лучшего подтверждения, что ересь перешла в мятеж и измену в форме lèse-majesté – оскорбления монарха. Теперь король отступился и позволил парижскому парламенту и Сорбонне делать свою работу. Вскоре после первых арестов начались сожжения на костре. Ученые и философы обратились в бегство, покидая пределы Франции. Король вновь проявил приверженность католичеству, организовав по всей стране впечатляющие шествия. Самое внушительное из них состоялось в Париже 21 января 1535 года: по улицам пронесли самую священную из всех французских реликвий – Терновый венец из Сент-Шапели. В центре процессии принцы высоко несли балдахин, укрывавший епископа Парижского, который бережно держал подушку со святыми дарами – вином и облаткой. За епископом следовал король Франциск. Разумно одетый в черное, Франциск сжимал в руках единственную горящую свечу. Всякий раз, когда процессия останавливалась, король погружался в молитву. Народ рыдал. Тот день завершился сожжением шести еретиков[105].

Объединение ереси с бунтом будет поддерживать религиозные волнения во Франции до конца столетия. После Дела о листовках король Франциск стал нетерпимым и тревожным. Однако несмотря на репрессии религиозные разногласия во Франции только усугубились. В начале 1540-х годов король понял, что «лютеранская» проблема не разрешается[106].

Занятый Итальянскими войнами, Франциск потерял из виду битву за душу своего королевства. Теперь он сражался на два фронта. А тут еще и бесплодная невестка из рода Медичи. Франциск едва ли ждал чуда. Никакой ребенок королевской крови не заставит еретика поверить в то, что Бог каким-то образом появляется в вине и хлебе. Однако, если не изменить положение дел, бесплодие Екатерины будет указывать на хрупкость монархии и слабость его сына – слабость самой французской короны. Екатерина служила живым напоминанием о безрезультатной сделке с ненадежным папой из Медичи, о пятне на мудрости Франциска. Этот брак, в лучшем случае, выглядел как грубый просчет.

Однако новая супруга могла укрепить позиции. Новая невеста для Генриха могла обеспечить и новый альянс, который поможет Франциску маневрировать против Карла V и укрепить власть дома. Королю требовался лишь хороший предлог, чтобы убрать Екатерину с дороги.

В Европе были прецеденты отказа от бесплодной жены. Когда Людовик XII Французский захотел жениться на богатой наследнице Анне Бретонской, он аннулировал первый брак с Жанной Валуа, объявив ее бесплодной. Генриху VIII Английскому оказалось сложнее доказать, что его супруга почти стерильна. Конечно, она перенесла несколько беременностей, выкидышей и мертворождений, выжила только одна дочь – Мария Тюдор, а Генрих VIII желал сына, чтобы продолжить династию. Он объявил брак с Екатериной Арагонской незаконным в глазах Бога, а выкидыши и мертворождения знаком Его немилости. Папа Климент VII отказался одобрить развод, но Генрих сделал, как хотел, тайно женившись на Анне Болейн в 1533 году.

Брачная клятва не соответствовала целям короля. Бесплодие Екатерины предоставило королю Франциску благоприятную возможность. Если бы она уже родила, Франциску пришлось бы потрудиться, чтобы расторгнуть брак. Однако детей у Екатерины не было. А это совсем другое дело!

Для Франциска решение, отказаться ли от Екатерины, зависело от политических соображений. Самой же Екатерины последствия этого решения касались лично. Неясно, когда она впервые заметила, что собираются грозовые тучи. Неясно, чувствовала ли она тонкую связь своего тела с политическим и религиозным напряжением во Франции. Разумеется, по первым раскатам Реформации она не могла себе представить, во что они выльются – на самом деле никто не мог. К тому же в 1534 году, во время Дела о листовках, Екатерина все еще была чужой для Франции, всего год замужем, всего лишь юная супруга второго сына короля. Хотя и ожидалось, что она родит ребенка, ставки были ниже. В возрасте 15 лет, в 1534 году, она занимала себя новыми ежедневными делами и друзьями и скорее всего не задумывалась о религиозных изменениях, сотрясающих Европу. Католический образ жизни был для нее привычкой, которую она привезла из Флоренции во Францию. Колокола звонили – она молилась. Священник читал на латыни – она склоняла голову, и облатка таяла на ее языке. Ее вера не была чем-то, что она могла выбирать: это была данность.

Однако теперь, когда Генрих стал дофином, ставки возросли. Приблизившись к 20 годам, сбрасывая последние признаки детства, Екатерина столкнулась с суровой реальностью своего бесплодия. Она прибыла во Францию, наделенная политическим потенциалом принести Франциску желанные итальянские земли. Когда же эта перспектива исчезла, ее единственной ценностью для французской монархии осталась возможность выносить ребенка династии Валуа. Теперь и эта вероятность сокращалась. Что тогда? Она не могла начать все сначала. Бесплодие бросало на женщину самую темную тень. Не имея шансов на второе замужество, лучшее, на что она могла бы надеяться – это тихая жизнь в монастыре. Развод принес бы ей только унижение.

Ей требовалось тянуть время, оставаться в потоке возможностей. Екатерине опять нужно было сражаться, чтобы выжить.

В удивительном повороте истории тот же английский