В стране петроглифов и эдельвейсов - Элеонора Афанасьевна Новгородова

сэтгуром — специальным массивным крючком в виде птичьего когтя с глазом у основания. Нет сомнений, перед нами опять работа того же мастера. Те же символы и ту же стилистическую манеру мы видели в музеях на древних мечах и трехтысячелетней давности кинжалах эпохи бронзы. И те же сюжеты были выбиты на каменных монументах, высящихся в монгольских степях две с половиной тысячи — а может, и больше — лет.

В стороне от дороги, на краю широкой пустынной долины, у подножия сиреневых гор стоит юрта. У ее входа, скрестив ноги, сидит худощавый стройный старик в бобровой шапке. На коленях у него седло, и, сжав в руке какой-то замысловатый инструмент, он колдует над ним. Это и есть Гочоосурэн. После всех принятых в таких случаях приветствий мы наперебой рассказываем, что едем по его следу, что нас интересует искусство Монголии, что очень хотим посмотреть его работы.

— Я-то здесь в гостях у брата, и все мои работы, трафареты и инструмент остались дома. Засиделся я в гостях. Поеду-ка с вами, а по дороге покажу вам интересные рисунки на скалах — без проводника вам их не найти.

Мы с Гочоосурэном сели без лишних слов в машину и направились в горы, чтобы поспеть засветло.

В безлюдной гобийской степи лучшего проводника, чем Гочоосурэн, трудно и пожелать. У него вдвойне зоркий глаз — скотовода и художника.

— Смотри! Куланы! Сейчас они спустятся нам наперерез. Вот так их и надо рисовать!

Любимые образы старика: верблюды, кони, дикие козлы, наверное, потому, что этот мир животных окружает его семь десятков лет. Может, потому, что так же рисовал и резал по дереву и кости еще его дед. А может быть, потому, что, как и все скотоводы, часто видел он борьбу зверей, и сцены эти, живые и динамичные, так и просятся на рисунок или орнамент.

У Гочоосурэна тоже немало вопросов к нам. Ему давно хотелось узнать, кто и когда выбил на скалах изображения летящих оленей с птичьими клювами вместо морд. Оказывается, он и раньше подолгу сиживал у «писаных скал» (а их в Гоби не перечесть). И все же он очень удивился, когда узнал, что эти кони, олени, куланы, барсы и рыси, пожирающие куланов, высечены на скалах более двух с половиной тысяч лет назад. Этот стиль был характерен для искусства древних. Рассказываю Гочо-осурэну, что сложилось это направление в — искусстве в начале I тысячелетия до н. э., почти одновременно с формированием кочевых обществ в степных и горно-степных зонах Европы и Азии. От гобийских полупустынь через Тибет, Туву и Алтай до Иранского нагорья, Казахстана, Средней Азии вплоть до калмыкских и южнорусских степей и Дуная распространилось это искусство, так же органично связанное с просторами, как протяжная песня кочевника. И само искусство старого мастера, простого скотовода-арата, — серебряные бляхи, орнаменты в виде оленьих рогов, тисненные по коже, кованые стремена и удила — впитало в себя традиции глубокой древности.

НАДОМ

Прошло четыре года, и вот мы с Алицией Шинкевич, польским историком, снова в гобийских просторах. Казалось, что теперь, когда мы знаем, где живет Гочоосурэн, найдем его без труда. Однако мастер не любит сидеть на одном месте, он перекочевал. Но и найдя аил Гочоосу-рэна, мы не застали его дома.

— Уехал, — сказала нам его сестра, — с раннего утра оседлал самого красивого буланого коня и поехал в сомон на надом.

Так мы оказались на гобийском празднике.

Надом (от монгольского слова «надах» — играть, веселиться) — древний традиционный праздник. Его устраивали летом, когда кумыса в изобилии и можно отблагодарить духов гор, степей и лесов, задобрить их. Поделившись с духами кумысом и мясом, люди исполняли ритуальные танцы, а потом состязались в искусстве стрельбы из лука, в борьбе и конных скачках.

В нынешней Монголии надом стал традиционным государственным праздником, и отмечается он 11 июля в честь народной революции. Но в Гоби в июле слишком жарко, надом здесь отмечают в сентябре, в лучшее время года.

...На высоком холме на окраине сомона собирались большой живописной группой люди. Мы подъехали в тот момент, когда все ждали возвращения всадников. Участники скачек — семи-восьмилетние девочки и мальчики в ярких халатах — дэлах, расшитых древним орнаментом. Они уже прошли большую часть пути и повернули обратно. Впереди показалась совсем маленькая девочка. Ее, как и всех победителей, ждут старинные песни-восхваления и главная награда — сверток шелка, расшитый драконами и символами счастья и долголетия. В монгольских скачках побеждает не столько ловкость молодых наездников, сколько выучка коня. Не потому ли песню-гимн посвящают не победителю, а его коню:

Самый лучший из тысячи,

самый выносливый,

Он выбирает самый верный

путь,

У него самое острое зрение

и чуткий слух.

Камни летят из-под ног его.

И всегда он будет первым,

сильным и быстрым.

О лучших конях веками слагаются легенды и песни. Они не были записаны, но пришли в сегодняшний день из далекой старины, исполняемые из поколения в поколение дедами и отцами. А наиболее популярная песня «Лучший из тысячи» родилась так. Летом 1697 г. халхасский князь — нойон Долнуур устроил праздник всех семи княжеств (то есть всей страны) и созвал лучших борцов, стрелков и наездников. Среди богатых и знатных участников, пригнавших табуны скакунов, оказался бедный арат Бонгор, у которого и был-то всего один конь. Нойоны подняли его на смех: что толку от одного коня! И не знали они, как много труда вложил арат в тренировку своего единственного скакуна. А когда кончились скачки, то все увидели, что первое место занял именно этот единственный конь Бонгора — первое место среди 1400 участников! И тогда певец Билэгдорж сложил и пропел в честь победителя песню — магтал «Лучший из тысячи». С тех пор не было года и не было праздника, где бы не исполнялась эта песня. С нее начинаются скачки, и ею приветствуют победителя. В песню народ веками вплетает новые слова и строки, но по-прежнему славят монголы быстроту и выносливость, обращаясь к коню со словами любви и восхищения.

Пока гобийцы ждали победителей, я пыталась найти среди сотен людей своего старого друга. В густой толпе это оказалось невозможным. Тогда я подошла к коновязи и стала осматривать седла и узды. И нашла красивого буланого коня под знакомым седлом с серебряными бляхами, украшенными головами борющихся