Серый генерал - Аллен Герэн

единственная западногерманская газета, утверждавшая как бесспорный факт, будто бы Гелен был участником заговора 20 июля. Такая осторожно настойчивая кампания, конечно, получила отклик и в США, причем не только в периодической печати. И действительно, уже в 1962 году Эндрю Талли, посвятивший Гелену в своей книге главу «Бывший нацист в ЦРУ», прямо пишет: «Гелен больше не верил в победу. Ему даже грозил арест за пораженческие настроения, но армии удалось его защитить»[65].

Что же означают слова «20 июля», «люди 20 июля» и т. д.? Известны факты: 20 июля 1944 года в 12 час. 45 мин. взорвалась бомба в «волчьем логове» — штаб-квартире Гитлера под Растенбургом (Восточная Пруссия). Бомба была подложена в зале, где фюрер проводил совещание со своими ближайшими сотрудниками. Взрыв должен был уничтожить главарей рейха. В последнюю минуту один из офицеров случайно отодвинул портфель, в котором находилась бомба, подальше от фюрера. У Гитлера взрыв вызвал лишь шок. Покушение не удалось. Бомбу подложил тридцатишестилетний полковник граф Клаус фон Штауффенберг. Действовал он не один, но был самым решительным исполнителем довольно обширного заговора. Накануне операции один из руководителей заговора генерал-майор Хеннинг фон Тресков[66] послал Штауффенбергу письмо, в котором писал: «Если нас постигнет неудача, придется действовать в Берлине. Ибо не столь важно практически выполнить поставленную цель, сколько доказать всему миру и истории, что немецкое движение сопротивления отважилось на решающий шаг. Все остальное не имеет значения».

Травмированный, но живой и невредимый, Гитлер неистовствовал от бешенства. Тут же он предпринимает акцию, которую Тревор-Ропер назвал «великой кровавой чисткой», а Жак Делярю[67] — «подлинным разгулом жестокости», уточнив, что «было арестовано свыше семи тысяч человек и казнено, вероятно, около пяти тысяч». Среди жертв оказался и адмирал Канарис. Следует отметить, что, поскольку число заговорщиков фактически не превышало нескольких сот человек, 90 процентов упомянутых выше жертв были казнены за преступление, к которому они совершенно не были причастны.

Каковы же были идеи людей 20 июля? Они весьма туманны, поражает огромное количество путаных тенденций высокопоставленных военных и гражданских лиц из консервативной буржуазии, которые, по сути дела, меньше занимались подготовкой покушения, а больше спорили, строили планы, откладывали операцию, заранее оправдывались, месяцами и даже годами колебались. Искренность намерений и мужество таких людей, как теолог Дитрих Бонхоффер и полковник Клаус фон Штауффенберг, контрастируют с трусливой и даже подозрительной нерешительностью многих других. Однако лавирование и нерешительность объясняются не отсутствием мужества. Многие из упомянутых консерваторов, хотя и решили свергнуть Гитлера, в то же время опасались возможных последствий своих действий. Историк Марсель Адлер-Бесс делает далеко идущую по своему значению ремарку, когда пишет: «Хотя Штауффенберг взял на себя основную роль в подготовке заговора 20 июля, он не занял заслуженное место на исторической сцене; по всей вероятности, это объясняется различными политическими причинами, поскольку Штауффенберг установил контакт с коммунистами, а во внешней политике планировал заключить соглашение с СССР». Соглашение с СССР? Однако некоторые люди 20 июля скорее мечтали о соглашении против СССР, парадоксально объединяясь с многими нацистами, среди которых наиболее известными были рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и его тогдашний помощник Шелленберг, в их отчаянных попытках заключить сепаратный мир на Западе. Арестованный гестапо один из руководителей заговора, бывший обер-бургомистр Лейпцига Карл Герделер направил письмо Гитлеру, в котором призывал его создать в союзе с оппозиционерами подлинный национальный фронт, с тем чтобы противостоять внешним врагам, находившимся в то время на пороге Германии. Упоминая о планах бывшего обер-бургомистра, Марсель Адлер-Бесс говорит об «ультраконсервативном государстве меттеринхского образца» и уточняет: «Германия должна была стать корпоративным федеральным государством во главе с наследным императором или избранным фюрером, причем избирательная система представляла собой явный шаг назад по сравнению с Веймарской конституцией… Герделер был против запрещения национал-социалистской партии и, наоборот, считал необходимым запретить коммунистическую партию… Его внешнеполитическая программа роднилась с программой национал-социалистов».

Поистине странный проект о мире, выдвинутый тем, кто в мае 1941 года заявлял о правах Германии на границы 1914 года с Бельгией, Францией и Польшей, то есть о возвращении Германии Эльзаса и Лотарингии, Германии, которая к тому же сохраняла бы за собой Австрию, Судеты, Мемель и вновь обретала свои прежние колонии… Но и это не все. Историк Герхард Риттер пишет, основываясь на биографии Герделера, что, оказавшись в гестапо, он был охвачен стремлением «давать показания»; этот «образцовый обвиняемый» предает своих товарищей, причем даже тех, кого до сих пор полиция не подозревала. По его мнению, провал покушения, совершенного фон Штауффенбергом, есть «суд божий» и «отныне каждый немец, бывший в рядах оппозиционного движения, обязан встать за фюрера, спасенного господом богом»[68]. Но не следует считать, что лидер «антигитлеровской оппозиции» одинок. Даже Аллен У. Даллес пишет: «Вместо свергнутого Гитлера была бы установлена военная диктатура».

Военная. В данном случае это ключевое слово. Ибо нельзя говорить о 20 июля, не упомянув о позиции, которую занимали при гитлеризме высшие кадровые офицеры вермахта. «Среди военных, — пишет Жак Делярю, — тоже возникли оппозиционные группировки. У них были даже некоторые шансы на успех, но все говорит за то, что они предпочли «смириться» и без особых переживаний стали пользоваться многими благами, предоставляемыми им рейхом: легкое продвижение по службе, высокие оклады, не говоря уж о периодических особых выплатах, которые Гитлер жаловал своим генералам. Таким образом, идеологический взрыв в офицерском корпусе оказался крайне запоздалым, если вспомнить, что в конце мая 1941 года между армией, гестапо и СС было заключено соглашение, в котором указывалось, что «всякое сопротивление должно быть подавлено любыми средствами» на оккупированных советских территориях. Когда 4 января 1946 года на Нюрнбергском процессе был упомянут текст этого соглашения, выяснилось, что, с одной стороны, его подписал Гейдрих, а с другой — генерал Вагнер из ОКХ, который позднее пал жертвой репрессий после событий 20 июля. «Более того, — как справедливо отмечает Жак Делярю, — чтобы попытаться спасти то, что еще можно было спасти только путем восстания против преступлений нацистов, военные начали строить планы о прямых действиях. А ведь эти преступления совершались на их глазах на протяжении нескольких лет, и никогда они не пытались их пресечь. И только страх перед надвигавшимся поражением, рефлекс защиты своих привилегий привели их в движение». Это мнение разделяет бывший начальник французской разведки генерал Гоше. Отметив, что в 1918 году главной движущей силой, побудившей немецких милитаристов подписать перемирие, было стремление «прекратить расходовать средства с тем, чтобы избежать худшего и быть в состоянии вновь