Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

19-летнему Никите Журавелю выпало стать первой жертвой принципиально нового для России способа наказания. Помимо выбитого при жестком задержании сомнительного признания в том, что Коран он сжег не просто так, а по заданию СБУ, Журавель уже сейчас публично и официально объявлен если не вне закона, то очень близко к этому статусу – Следственный комитет, ссылаясь фактически на анонимные «письма трудящихся» (а не на закон; закон ничего подобного не предусматривает), передает дело Журавеля чеченским следователям, а министр юстиции Чуйченко обещает отправить Журавеля отбывать срок в регион с «преимущественно мусульманским населением» (читай – в ту же Чечню). Поскольку в интерпретации СК потерпевшими от поступка Журавеля оказались жители Чечни, не будет преувеличением описать ситуацию так, что даже формально выдача подозреваемого для наказания непосредственно в руки потерпевших – беспрецедентный и революционный для российского права эпизод, такой практически суд Линча с поправкой на кавказскую специфику.

В чем конкретно заключается специфика, всем примерно понятно, и тем сложнее ее описать точно. Кадыровская Чечня известна своими особыми, несравнимо более жесткими, чем в остальной России, нравами в том числе в силовой среде и более радикальными, чем в остальной России, репрессивными методами. О бессудных казнях и пытках в Чечне много раз убедительно писала пресса, и даже в сравнении с самыми одиозными эпизодами насилия в нечеченской части РФ то, что известно о происходящем в Чечне, превосходит и фсиновские швабры, и казанскую бутылку от шампанского. Об этом пишут давно, но нельзя сказать, что даже самые подробные описания ужасов кадыровщины как-то ощутимо впечатляли и потрясали российское общественное мнение. Вопреки навязчивой официальной риторике, в которой многонациональная многоукладность провозглашена преимуществом российского государства, реальное отношение общества к Чечне не так уж и изменилось в сравнении с военными временами девяностых, в самом общем виде – жизнь там устроена иначе, чем у нас, люди живут тоже другие (чужие), и если у них принято друг друга убивать, едва ли это касается нас, остальных. И когда люди Кадырова убивали его оппонентов в центре Москвы, и когда уже из самой Чечни приходили новости об убийствах геев и просто каких-то нелояльных Кадырову людей, и когда из российских шелтеров похищали и увозили в Чечню молодых чеченцев и чеченок, пытавшихся бежать от придуманных при Кадырове «древних чеченских традиций», и даже когда в Нижнем Новгороде, волоча ее босиком по снегу, похитили (и до сих пор удерживают в тюрьме) жену федерального судьи – ни один из этих информационных поводов не оказался настоящим потрясением даже для той аудитории, которая следит за всеми российскими ужасами и готова против них протестовать. Особняком в этом ряду стоит убийство Бориса Немцова, но, видимо, именно потому, что оно стоит особняком, а лучше бы уложилось в какую-нибудь из понятных картин мира, в антипутинской среде так популярны альтернативные версии того, как все было на самом деле – от бескомпромиссной конспирологии, что невиновных чеченцев заставили отвечать за чужое (федеральных спецслужб) преступление, до умеренной в стиле Ксении Собчак («Путин был в ярости») концепции, согласно которой Кадыров, увлекшись, вышел за рамки отведенного его права разбираться только со своими, был даже за это как-то наказан и обещал больше так не делать.

Ближе всего к делу Журавеля – история Николая Карпюка и Станислава Клыха, украинских военнопленных 2014 года, на которых навесили участие в первой чеченской войне и на этом основании отдали их в Чечню. О том, как их там пытали, подробно писала пресса, описания звучали максимально жутко, но кто сейчас об этом вспомнит – война в Донбассе в те времена жуткой была сама по себе, а Клых и Карпюк, по крайней мере, выжили и при Зеленском были обменяны на российских пленных, вернулись домой. А видимо, в каком-нибудь кремлевском или лубянском блокнотике тогда же чья-то мудрая рука сделала пометочку, что, мол, это интересный метод, надо внедрять.

До сих пор можно было говорить, что кадыровская Чечня стала зоной фашистского террора потому, что федеральный центр то ли по недомыслию, то ли за неимением доступных альтернатив, с самого начала относился к этой республике как к обычному российскому региону, в котором действуют обычные российские законы – все всегда понимали, что это не так, но другого подхода никто не нашел, поэтому ну вот такие издержки, даже приемлемые в сравнении с войной. Случай Журавеля в этом смысле поворотный. То, что можно было считать издержками, оказывается теперь официальным инструментом российского государства; на этапе Клыха или даже Немцова можно было подозревать (но никак не доказать), что власть уже сознательно пользуется чеченской спецификой в своих интересах, но только теперь под чистосердечным признанием ставят свои подписи двое главных государственных юристов. Если бы это был один Бастрыкин (который не первый год ведет себя странно) или один Чуйченко (о котором обычно ничего не слышно), то это можно было бы считать сбоем системы, а тут – выступили одновременно, согласованно, то есть не сбой и не аномалия, а декларация – мы сознательно отдаем парня кадыровским силовикам и не возражаем, если они с ним обойдутся так же, как с предыдущими своими жертвами.

Стоит, наверное, еще учитывать контекст – всего две недели назад другой знаменитый юрист (над ним сейчас принято смеяться, но голосом власти от этого он быть не перестанет) прямым текстом и публично пообещал внесудебную расправу в тюрьме будущим осужденным по делу о подрыве машины Захара Прилепина. Выступление Медведева – тоже такой недооцененный эпизод расширения границ допустимого, то есть самими по себе убийствами в тюрьме давно никого не удивишь (вспомним хотя бы Тесака), но до сих пор официальные лица не говорили об этом как о чем-то хорошем и правильном. Заявление Медведева и инициатива Бастрыкина-Чуйченко – такое движение теории и практики навстречу друг другу. Правовая система путинской России и в лучшие годы была далека от совершенства, все давно привыкли и к избирательному правоприменению, и к политически (или коррупционно) мотивированным делам, и к безнаказанности силовой и чиновничьей номенклатуры, но теперь, в военных условиях, к прежним уродливым чертам системы добавляются новые, невозможные еще год назад – государство впервые провозглашает своим репрессивным инструментом не укладывающиеся ни в какой УК формулы «отдадим его чеченцам» и «пусть его убьют в тюрьме». Тут уже и заезженные ссылки на тридцать седьмой год не годятся – это уже