Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

что рейтинг превыше всего, так он и живет по этой формуле, всегда стараясь вести себя так, чтобы не ассоциироваться с плохими новостями и ждать хороших. Если что-то происходит неприятное, власть разговаривает с народом голосами каких-нибудь других людей, а Путин вернется, когда все наладится. Война в этом смысле ничего не изменила, у Путина все по-прежнему, и когда война приходит в Белгородскую область, с российской стороны ее встречает губернатор Гладков, а когда беспилотники долетают до Москвы – не встречает вообще никто.

Об этой войне с самого начала говорили, что у российской стороны в ней нет даже теоретического, условного образа победы – все разговоры о «целях СВО» и о том, что «все по плану», и год назад звучали анекдотически, сейчас тем более. Но стоит дополнить эту формулу – нет ведь не только образа победы, образа поражения тоже нет. Белгородскому Гладкову после войны нужно будет поставить памятник и написать на постаменте, что за спиной этого скромного человека в самые суровые военные дни прятался Владимир Путин, и каждый из тех, чей голос в этой войне звучит с российской стороны, вообще-то должен отдавать себе отчет, что всем им – и губернаторам, и Пескову, и Пригожину, и последнему депутату, – прежде всего приходится расплачиваться за трусость Владимира Путина, который, втянув Россию в войну, оказался не способен нести даже символическую ответственность за все провалы, из которых она, как оказалось, состоит. Да сама война и ведется за путинскую трусость, буквально – если сейчас остановиться, то это будет болезненно для рейтинга. Но, может быть, черт с ним, с рейтингом?

Ведя себя так, чтобы не ассоциироваться с плохими новостями, Путин ставит себя вне страны, и вообще-то это должно быть максимально оскорбительно прежде всего для тех, кто воюет с российской стороны или поддерживает армию, находясь в тылу. Говорят, путинское «разбирайтесь сами» было коронным его приемом в любых довоенных спорах между лидерами номенклатурных группировок, но теперь разбираться самим предложено и военным, и беженцам, и шебекинским погорельцам, и тем москвичам, чьи окна оказались разбиты после последней атаки, Россия без Путина – это буквально то, что есть теперь. Тот же Гладков, рассуждая о том, как сделать так, чтобы его область не бомбили, предлагает захватить соседнюю Харьковскую, но что здесь существенно – само желание губернатора найти решение, то есть он понимает, что кроме него, думать об этом некому, а дальше уже за торгом принятие, и когда Гладкову станет ясно, что его идея нереализуема, он найдет другую – да хоть бы и прямые переговоры с украинцами. К моменту нынешней атаки на Москву вся риторика «красных линий» оказалась дискредитирована, в них не просто никто не верит, все знают, что их нет, и давно понятно, что каким бы чувствительным ни был очередной удар по российскому тылу, мобилизующим фактором он быть не может, и в этом смысле даже естественной кажется всеобщая российская привычка забывать то, что еще несколько часов назад казалось большим и серьезным событием – зачем о нем помнить, если оно ничего не изменит?

Может быть, в том и проблема, что наша политическая традиция не подразумевает конструирования приемлемого образа поражения, и вся стереотипная картина проигранной войны строится на единственном общеизвестном для нашего победоцентризма опыте Гитлера в сорок пятом году. Навязанная государством зацикленность на единственном нерелевантном примере мешает увидеть, что вообще-то нынешнее положение дел и так неотличимо от уже свершившегося поражения с той только разницей, что продолжающиеся боевые действия ежедневно уносят многие жизни людей, никак не меняя общего положения страны и народа, и речь уже не о том, чтобы сдаваться (и жаловаться потом на украденную победу), а чтобы зафиксировать уже свершившийся факт. Бои в Белгородской области, беспилотники в Москве, привычные уже диверсии в глубоком тылу – это проигранная война, и проигрыш нуждается только в том, чтобы его зафиксировать и дальше преодолевать его последствия. Если у какого-нибудь рассерженного патриота есть другое решение, пусть скажет и сам убедится, до какой степени это бессмысленно и дико звучит – новая мобилизация, центры принятия решений, или, по Пригожину, пожить сколько-то как Северная Корея. Чем дольше Россия продолжает войну ради войны, тем болезненнее будет из нее выход, и если сейчас кажется, что выход загораживает Путин, тем хуже для Путина. Бояться поражений – привычка, наверное, хорошая, но и хорошие привычки доводить до абсурда не стоит. То, что есть сейчас, хуже любого поражения, и само признание проигранной войны, сама готовность зафиксировать то, что и так случилось – вообще-то это гораздо менее нездоровое отношение, чем надежда на продолжение войны, на эскалацию, на ядерный удар, на конец света. Время бояться поражения прошло, сейчас только оно и может быть надеждой.

1 июня 2023

Несколько лет назад российские и западные военные историки поспорили о Прохоровском сражении – было ли оно вообще, кто в нем победил, на что оно повлияло. Бесспорный с точки зрения советской мифологии героический и чуть ли не поворотный для всей войны эпизод оказался вдруг в зоне риска и переместился в категорию «все не так однозначно» – может быть, менее драматично, чем подвиг панфиловцев, но и не совсем на уровне конспирологического ревизионизма; западные комментаторы ссылались на вновь обнаруженные немецкие документы и фотографии, потери советской стороны оценили в 235 танков, а немецкой – всего в пять. Российская сторона в ответ жаловалась в ООН на газету Die Welt, опубликовавшую расследование. Была ли битва под Прохоровкой на самом деле? Сейчас, глядя на карту Белгородской области, можно перефразировать старый анекдот – мол, мы не знаем точно, была ли битва, но обязательно будет. Может быть, на том же самом поле.

Война в Белгородской области не производит впечатления конца света и большой катастрофы – горящее Шебекино и эвакуируемых граждан нетрудно продать лояльному обществу как аргумент в пользу того, что теперь-то вы видите, от чего мы защищаем страну, и цели СВО должны быть достигнуты, и враг коварен и жесток. Но риторику подобрать потому и легко, что наша традиция ее восприятия не слишком соотносит ее с реальностью, и одним из ключевых критериев лояльности давно стала готовность верить даже в тех случаях, когда очевидно, что правды в официальных словах нет – подразумевается, что у власти есть даже не право, а обязанность говорить неправду, если так надо (а «так надо» – величина постоянная; всегда зачем-нибудь надо). Характерно, что первой официальной реакцией на обстрел Шебекина