Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

делом решенным. Но это оказалось самой недолгой иллюзией военного периода – украинцы, не увидев на российских улицах протестных толп под желто-синими флагами, практически моментально утратили интерес к своим возможным российским союзникам, и дальнейшая украинизация каких-то заметных антипутинских фигур происходила в частном порядке, следуя как будто обратной зависимости по отношению к довоенному влиянию в России – свой «тараспереход» легче было совершить мало кому интересному в Москве Марку Фейгину, чем каким-то более заметным персонам из антипутинской среды, которые довольно быстро стали для украинской стороны неотличимы от обычных лояльных российских обывателей – ничем не помогают, картина мира своя и неправильная, чего-то при этом хотят, раздражают.

Дискуссию о «хороших русских», случившуюся на второй или третий военный месяц, можно считать первой попыткой (дальше будут «наши мальчики» и «донаты ВСУ») переформатирования прежней антипутинской вселенной без оглядки на Киев, которому, как уже стало ясно и самим российским оппозиционерам, они оказались не нужны. На этом этапе уже шла речь о другом, помимо Киева, центре силы, на который могли бы ориентироваться бывшие «несистемные оппозиционеры» – антипутинский Запад, как США, так и Евросоюз. Активность того периода основывалась на предположении, что чем важнее для Запада поражение Путина, тем нужнее ему российские помощники с их богатым антипутинским опытом – консультировать о санкциях, обсуждать послевоенное устройство, координировать эмиграцию (еврочиновник, раздающий гуманитарные визы, плохо понимает, кому их раздавать – а мы подскажем). Типичная новость того периода из жизни оппозиционного российского политика – очередная встреча с американскими сенаторами или еврочиновниками и обсуждение каких-то совместных с ними дел, как будто всю прежнюю кремлевскую пропаганду про «пятую колонну» вдруг решили сделать былью – но, если пользоваться той же терминологией, стоит помнить, что вся ценность пятой колонны в том, что она остается внутри и ждет, когда придут четыре настоящие, а как только она сама оказывается снаружи, ее пятый номер – в конце очереди, то есть претендовать не на что. Наверное, года достаточно, чтобы зафиксировать – никакого серьезного политического партнерства между антипутинской эмиграцией и западными государствами не вышло. Недавнее (и самое представительное за все время) собрание наших политэмигрантов в Европарламенте иллюстрирует именно этот вывод – когда между собой разговаривают люди, которые друг другу не нужны, не имеет значения, о чем именно они говорят. Все возможные перспективы бывших несистемных оппозиционеров в постпутинской России связаны не с Западом и не c Киевом, а с российским обществом и, о чем говорили самые смелые ораторы в Брюсселе, с той частью путинской номенклатуры, которая переживет войну и Путина, и тут тот же вопрос – а им, тем, кто сейчас переживает войну внутри России, зачем эти союзники? Новых Горбачевых, Гайдаров, Лебедей Россия произведет сама, а за право быть в постпутинской политике несистемной силой нынешним эмигрантам еще придется бороться с бывшими Z-патриотами, которым, наверное, уже пора учиться несанкционированно митинговать – они-то уж точно не нужны вообще никому.

13 июня 2023

Выражение «туман войны» (когда сведения противоречивы и запаздывают, и что-то происходит, но что именно, станет ясно, когда все закончится) вошло в моду только сейчас, и это странно – когда год назад российские войска шли на Киев и потом от Киева, тумана не было, не было тумана и когда шли бои за Мариуполь и Бахмут, и даже когда сдавали Херсон, тоже не было тумана, а сейчас вдруг появился. Есть подозрение, что если бы украинское контрнаступление началось с прорыва российской обороны и с отступления российских войск, о тумане бы тоже никто не говорил, и даже спорные сводки с фронта воспринимались бы как плюс-минус правдивая информация. Видимо, определение тумана войны нуждается теперь в уточнении; туман – это когда Путин берет на себя обязанности Конашенкова и рассказывает, что атаки противника успешно отражены, а российские военкоры тиражируют кадры подбитых «леопардов», а Пригожин поздравляет с боевым успехом минобороновских генералов, о которых он до сих пор иначе как матом не разговаривал. «Туман войны» – это компромисс для болеющих за Украину. Когда Киев молчит, а Москва, по крайней мере, делает вид, что торжествует, самым разумным способом боления за Украину будет именно такое отношение к происходящему – настоящей правды мы не знаем, все не так однозначно, время покажет. На таком языке до сих пор разговаривала Москва, и сквозь саркофаг этого «время покажет» прорывалась заведомо неприятная для нее правда – от сгоревших колонн под Киевом прошлой весной до «мясных штурмов» бахмутской битвы. Шестнадцати месяцев, вероятно, достаточно для выработки каких угодно рефлексов, и восприятие военных новостей, конечно, тоже превратилось в рефлекс – все уже выучили, каких новостей ждать с российской стороны, каких с украинской, какой интонации, какого пафоса, какого настроения. И тут вдруг – все как будто наоборот. Болеющему за Украину вера в туман – как спасение, потому что иначе придется согласиться, что у российской стороны в эти дни есть поводы для хорошего настроения, а слухи (знаменитый и традиционно приятный именно для украинского/проукраинского глаза Бульба писал о такой возможности еще в апреле) о неготовности украинцев к контрнаступлению кажутся обоснованными, и даже если перед нами только медийная, пиаровская удача российской стороны – это тоже сенсационно, потому что до сих пор и пиаровских удач у России, в общем, не было, и нынешняя перемена настроения – повод, по крайней мере, задуматься и о возможности военного успеха, а точнее – насколько морально готова к нему та часть нашей публики, которая привыкла о себе думать и говорить, что она против войны, но на самом деле, конечно, она за Украину, и беспокоиться ей стоит буквально о том, как минимизировать боль от возможных плохих новостей и заодно неловкость, когда окажется, что эта («военная» или «геополитическая») боль вопреки всей морали и гуманизму будет невыносимее тех видов боли, которые стали за эту войну привычными, конвенциональными, формата «российский удар по жилому дому, шестеро погибших».

Если играть в объективность, то можно было бы сказать, что проукраинский наблюдатель в случае неудачи контрнаступления окажется в том же положении, в котором весь этот год прожила Z-публика, но вообще-то нет, и разница понятна. Здесь, вероятно, злую шутку со всеми играет случайное, в общем, наложение друг на друга моральной и военной составляющей, дававшее иллюзию, что между неудачами на фронте и моральной неправотой есть связь, но это ведь не так.

Пока захлебывался блицкриг, пока генералы учились произносить выражение «жест доброй воли», пока операции по взятию городов на практике оборачивались