Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Много раз было сказано, что у российской стороны нет даже теоретического образа победы в этой войне, теперь и это кажется неважным – зачем воображаемое, если есть реальное. Чем дольше идет война, тем четче именно этот образ послевоенного будущего, уже никак не привязанный ни к будущему победителю, ни к будущим государственным границам, и если у Украины мрачность будущего сейчас хоть как-то смягчена европейскими мечтами и вообще международным неодиночеством, то Россия даже при самой благоприятной для нее развязке (как сейчас модно прогнозировать – остановятся на нынешней линии разграничения и объявят о победе) остается с этими руинами наедине, и вся будущая жизнь нынешнего, по крайней мере, поколения (а скорее всего и нескольких следующих) не просто привязана к преодолению последствий войны, а полностью им посвящена и не предусматривает вообще никакого просвета. Поздно, наверное, спрашивать энтузиастов Киева за три дня, зачем им это было нужно – понятно уже, что сами не знают и ответа не дадут, – но даже если лично Путин на коленях проползет к месту казни и попросит прощения за все, что сделал, это не сделает послевоенное будущее менее беспросветным и страшным. Сейчас, когда частью военного контекста делаются уже техногенные и природные катастрофы, война становится экзистенциальной не в том смысле, в каком это записано в российской военной доктрине (там-то понятно, речь о существовании государства, то есть, грубо говоря, о том, чтобы в каждом городе был мент и портрет Путина на стене), а в самом прямом, когда под сомнение ставятся самые бесспорные вещи, вот если оперировать штампами про любую войну – закончился бой, вылезает солдат из танка, а снаружи солнышко светит, деревья шумят, птички поют, а в нашем случае уже далеко не факт, что останутся птички и деревья, вылез из танка и понял, что лучше бы не вылезал, снаружи жизни нет. И это мы еще на самого солдата не смотрим, в какой мере он пригоден к послевоенной жизни, не сошел ли с ума, не бесповоротно ли озверел – а это ведь само по себе экзистенциальный вопрос, человеческое измерение, по поводу которого уже сейчас слишком много неясного.

Если формулировать мечту о послевоенной России в промежуточном виде, по состоянию на июнь 2023 года, то с учетом имеющегося опыта нет вообще никакого повода мечтать о правильном государственном и политическом устройстве – все возможные сценарии уже сосредоточены в пределах какой-то большой антиутопии, и чтобы стать ее хотя бы второстепенным героем, уже нужно было несколько раз спастись (от мобилизации или гибели на фронте, от тюрьмы, от обстрела, от «ветерана ЧВК Вагнера», который кого-то уже убил по возвращении с фронта), и еще много раз придется. Пригоден ли в принципе накопленный опыт к какому-то будущему созиданию – сомнительно, конечно, и лучше сейчас об этом вообще не думать, более насущная задача уже просто дожить до конца войны.

9 июня 2023

История «несистемной оппозиции» в России закончилась 24 февраля 2022 года, но едва ли кто-то об этом сожалел всерьез. Эта политическая сила к началу войны и так оказалась практически добита и находилась на историческом минимуме своих ресурсов и возможностей. На протяжении всего постсоветского тридцатилетия в России всегда существовала часть политического спектра, по меркам государства неприемлемо радикальная, но при этом достаточно популярная, чтобы влиять и на общественные запросы, и на поведение системных политических сил. Анпиловские бабушки и баркашовцы начала девяностых, нацболы рубежа девяностых и нулевых, яблочники и наследники СПС после непопадания этих партий в Госдуму в 2003 году – наследование кажется неочевидным, но, какими бы разными они ни были, их роль в отечественной политике была неизменной; лишенные права быть в парламенте и на телевидении, они уверенно чувствовали себя на митингах и в «пространстве общественной мысли», снабжая власть одновременно и угрозами, без борьбы с которыми она себя не мыслила вообще никогда, и идеями, которых ей традиционно не хватало. Лимоновцы конца девяностых защищали советских ветеранов в Латвии и боролись за русский Крым, создавая государственный мейнстрим на десятилетия вперед. «Креативный класс» начала десятых на Болотной требовал и не добился честных выборов, но все ультрапрогрессивные черты предвоенной России – и похорошевшая Москва, и комфортные цифровые сервисы, в том числе государственные – во многом оттуда, из деполитизированного Кремлем и Собяниным запроса на «как в Европе». В довоенной России – кто был более влиятельным политиком, любой из депутатов и сенаторов, чья функция никогда не выходила за пределы выполнения инструкций Кремля, или не занимавший никаких государственных должностей и обвешанный судимостями, не позволявшими ему баллотироваться, Алексей Навальный?

Власть годами боролась с «несистемными» силами, никогда не пытаясь уничтожить их окончательно (иначе – с кем потом бороться), и хотя 2020 год стал переломным («ковидный» запрет митингов, фактически сохранившийся до сих пор, отравление и посадка Навального), даже в этой максимально некомфортной обстановке прежняя конфигурация сохранялась – традиция «несанкционированных» акций протеста не прерывалась, существовали легальные медиа без стоп-листов для «несистемных» политиков («Эхо», «Дождь», «Новая»), на выборах Госдумы 2021 года сторонникам уже сидящего Навального удалось привычно сыграть в «умное голосование», ставшее чуть ли не единственной интригой тех выборов. Людей, которые бы верили, что политическая борьба в специально отведенной для этого нише способна на что-нибудь повлиять, осталось совсем мало, но они были, и ниша тоже была, и вот именно ее ликвидировали в первые же военные дни. Допустимые прежде формы протеста, включая даже высказывание в соцсети, были криминализованы, легальные бесцензурные медиа были закрыты, те лидеры и активисты, кого не сажали годами, оказались либо в тюрьме, либо в изгнании. Прежняя жизнь закончилась, должна была начаться какая-то новая – да, на фоне войны такая интрига выглядела не слишком интересно, но она была. Сейчас, спустя почти полтора года, ее можно считать разрешившейся.

На старте войны можно было ожидать, что нелояльная Путину (и, значит, войне) часть общества автоматически перейдет в состояние своего рода украинской диаспоры, словом и делом поддерживающей ВСУ и украинские власти и оппонирующей Путину уже с новых, самых очевидных на тот момент позиций. Возможно, все так и вышло бы, и в первые дни, когда и Владимир Зеленский вполне дружелюбно обращался к россиянам, ища у них поддержки, украинизация прежних антипутинских кругов выглядела