Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

единолично – но при этом нет ничего, что указывало бы на какие-то перемены в структуре реальной власти. Если бы рядом с недееспособным Путиным возникло даже тайное политбюро или, как называл аналогичную форму правления в девяностые Александр Коржаков, регентура, утаить это было бы невозможно. Вертикаль огромна, и если бы на ее вершине появились новые звенья, новые элементы, новые имена, рано или поздно это стало бы известно всем – если губернатору или министру для принятия нужного решения потребуется согласие неожиданного человека, будь то воспетый всевозможными инсайдерами Ковальчук или какой-нибудь охранник, это обязательно станет общим знанием даже в условиях нынешней максимальной закрытости власти. Но ничего подобного не происходит, власть остается прежней, и поводов сомневаться в том, что последнее слово по любому поводу остается за Путиным, так и не возникло.

И, видимо, самой правдоподобной гипотезой по поводу того, как у них там сейчас все устроено, будет именно такая – да, Путин уже совсем не тот, и он не в состоянии адекватно исполнять свои законные и фактические обязанности, но при этом система остается путиноцентричной, она по-прежнему замыкается только на него, и последнее слово по-прежнему за ним, а что это слово звучит неразборчиво, а если разборчиво – то странно, – значения не имеет, на устойчивости системы это никак не сказывается, и нет оснований думать, что ей сейчас что-то грозит. Такое положение невозможно сравнить ни с одним эпизодом советского опыта (когда генсек не справлялся по состоянию здоровья, власть перехватывало политбюро; даже Сталина в последние годы подменяли всевозможные «пятерки» и «тройки», им же самим и создаваемые), ни с эпохой Ельцина, когда слабость президента была прямо пропорциональна усилению «семьи». Сейчас ничего такого нет, Путин доказал, что Россией в принципе можно не править – война идет сама собой (и кто ее ведет на самом деле – не Шойгу же? Пригожин? Герасимов?), силовики сами занимаются репрессиями, экономический блок – экономикой. Оркестр играет без дирижера, и никому это не кажется ненормальным – играет же. Прямо сейчас система демонстрирует, что Путина она переживет очень легко. Наверное, это значит, что не стоит ждать какой-то особенной постпутинской разрухи (а постпутинского возрождения – наоборот, стоит), но и позитивному образу демократической вестернизированной России здесь места нет. Реальная (а не прекрасная) Россия будущего – государство коррумпированных наследников Путина, дозированно реконструирующих элементы довоенной реальности, пытающихся помириться с Западом и опирающихся при этом на то большинство, которое сейчас не очень точно называют провоенным. Поводов рассчитывать на что-то большее, кажется, нет, а хорошо это или плохо – вопрос слишком бессмысленный, чтобы отвечать на него всерьез. Конечно, плохо, но надо учитывать, что хороших вариантов нет и не будет.

21 июня 2023

Реальных поводов говорить о кампании за возвращение релокантов пока скорее нет – было заявление Володина, была идиотская «исповедь айтишника» у Коца, есть еще министр Максут Шадаев, который уговаривает не уезжать и возвращаться сотрудников подведомственной отрасли. Это не кампания, скорее вспышки, но так всегда и бывает, когда какая-нибудь тема проникает «в повестку» не потому, что кто-то так решил, а потому, что проблема назрела и животрепещет. Две прошлогодние волны массового отъезда (начало войны весной и потом мобилизация осенью) были преимущественно импульсивные, срок действия у импульса не бесконечен. Последние месяцы не назовешь спокойными – война как шла, так и идет, была даже возможность увидеть, как все выглядит, когда боевые действия переносятся на российскую территорию, а взрыв плотины Каховской ГЭС позволил представить себе, чем чревато сочетание военного катаклизма с техногенным и природным, то есть поводов для тревоги меньше не стало, но при этом, если брать прямое вторжение военной реальности в пространство частной жизни – осенний запуск мобилизации так и остается единственным эпизодом такого рода, все остальное, в том числе реальные смерти реальных людей, проходит по категории новостей, за которыми можно следить, а можно выключить телевизор, и, вероятно, в ситуации срочного переустройства жизни выключить телевизор оказывается и проще, и естественнее всего – когда у тебя у самого новости, Каховская ГЭС значения не имеет, и вопросы увольнения/трудоустройства, отъезда/неотъезда в любом случае будут более важными, даже если у тебя в принципе с эмпатией все в порядке. И, что бы ни происходило на фронте или в тылу (можно вспомнить, как быстро прошла шоковая реакция на электронные повестки – как только стало ясно, что из «технократической» инициативы не следует немедленная новая волна мобилизации), если человек в его собственной жизни переживает драматические события, все остальное становится незначительным фоном для них. На чем бы ни основывался выбор неучастия – на гражданской совести или на человеческой осторожности, – он радикально меняет восприятие. Принимая решение об отъезде, человек имеет в виду внешние обстоятельства, на которые он повлиять не может и которые одни на всех, а думая о возвращении, он опирается уже на собственный уникальный опыт, который, каким бы незначительным он ни был в масштабах всей войны, по понятным причинам имеет большее значение. Абстрактный риск оказаться в тюрьме для того, кто никогда не был политическим активистом или трибуном в соцсетях, если не близок к нулю, то вполне терпим. Риск быть отправленным на фронт – как будто сильно выше, но и он не кажется смертельным; опыт мобилизации показал, что на войну забирают далеко не всех, и что тот, кому нужна бронь, добьется ее довольно легко. Такого описания достаточно, чтобы не считать само по себе пребывание в России заведомым источником неприятностей, ну и если релокация на практике обернулась не экспатским пакетом, а безработным проеданием довоенных накоплений в съемной квартире в какой-нибудь постсоветской стране, мало того, что вернуться захочешь, так еще и новости будешь отфильтровывать, замечая только те, которые будут в пользу возвращения (или, если так и не уехал, в пользу того, чтобы оставаться).

Поводы для колебаний у каждого свои, но количественно – наверное, именно сейчас, когда новой мобилизации (почему-то) никто не ждет, а старая уже забыта, этих поводов больше всего. Володин с Коцем это, очевидно, чувствуют, но именно их «репатриационную» активность вообще-то стоит воспринимать как аргумент в пользу того, чтобы уезжать или, если уже уехал, не возвращаться. Это имеет значение: возвращаться сейчас призывают даже по меркам системы самые одиозные и неприятные персонажи. Странно было бы думать, что ими движет искренняя забота о тех соотечественниках, которые попали в трудную ситуацию вне России, а что конкретно – желание обеспечить военкоматы новыми мобилизованными, или