Избранное - Чезар Петреску

Здесь не место приводить полностью все продолжительные беседы, которые мы вели на эту тему.

Я напомнил о них лишь потому, что тогда я примирился сам с собой, простив себе грехи литературной юности. А кроме того, спустя много лет, когда виски мои уже поседели, выводы, которые я сделал из бесед, сыграли первоочередную, а может, решающую роль в том, что я согласился работать над переводом великолепного романа Михаила Шолохова «Тихий Дон», а затем и других советских романов.

Во вступительном слове к первому тому «Тихого Дона» я счел своим долгом предупредить румынского читателя: «Я взял на себя нелегкую ответственность просмотреть и переписать румынский перевод этого превосходного романа лишь потому, что я, как и Шолохов, преклоняюсь перед сокровищницей выразительных средств народной речи и потому верил, что не искажу его творений». Кажется, мои старания в какой-то степени увенчались успехом, и это обязывает меня поделиться моим опытом переводчика с читателями и молодыми писателями.

Я начал разговор с языка, так как для писателя язык то же, что палитра с красками для художника, — абсолютно необходимая составная часть творчества. Об этом говорил Горький в статье «Беседа с молодыми»:

«Первоэлементом литературы является язык, основное орудие ее и — вместе с фактами, явлениями жизни — материал литературы».

Пользуясь этим советом Горького, я, до того как приступить к работе над переводом, начал искать какие-нибудь опорные языковые ориентиры.

Намереваясь использовать главным образом богатые россыпи румынской народной речи, я, чтобы освежить в памяти народный язык моего детства, перечитал «Воспоминания детства» Иона Крянгэ[107]. Эта подготовка должна была избавить меня от шлака повседневного бухарестского говора.

Остальное не представляло для меня больших трудностей, так как у меня был собственный немалый писательский опыт и, кроме того, передо мною был пример двух великих моих предшественников, у которых я многому научился в области писательского мастерства, — Караджале и Михаила Садовяну.

Внимательно перечитывая произведения Караджале, я, вопреки всем бесплодным спорам и полемикам, усвоил одну элементарную истину, касающуюся неологизмов, пуризмов, архаизмов и прочих измов. Караджале разрешил этот вопрос великолепно. Дело не только в том, что его городские герои говорят на своем естественном, колоритном языке улицы, трактира или трамвая, либо на языке более или менее интеллигентного горожанина. Но они живут и действуют в мире, отображенном автором с помощью городских же неологизмов, передающих соответствующие понятия с помощью нелепых, гротескных искажений.

В «Моментах» Караджале городскими неологизмами, главным образом французского происхождения, изобилуют даже авторские ремарки и описания. Они создают атмосферу и обстановку этих бесподобных литературных картинок, приобщают читателя к эпохе и месту.

Но какая удивительная разница, когда читаешь рассказы Караджале «В харчевне Мынжоалы», «Абу Гассан» или другие на сельскую тему либо из времен давно минувших. Авторская речь, его словарь, ритм повествования — вся стилистическая манера письма, а не только диалоги действующих лиц сразу переносят читателя в совсем иную обстановку. Не в этом ли виртуозность подлинного творца?

У Михаила Садовяну я постиг другую тайну писательского мастерства, а именно — искусство приобщить читателя к конкретной эпохе и к определенной области с помощью какого-то одного характерного, меткого слова, присущего только данной эпохе и области. Я имею в виду не диалоги, где это вполне естественно и само собой разумеется, а авторский текст. Одного слова, бытующего в Трансильвании или имеющего хождение в дельте Дуная, одного точно отобранного выразительного архаизма вполне достаточно, чтобы читатель мог ориентироваться в пространстве и во времени безошибочнее, чем после прочтения целой страницы пояснений.

Взяв на вооружение-эти тонкие и в то же время простые, как Колумбово яйцо, истины, я осмелился приступить к работе над переводом «Тихого Дона», заранее зная, что меня ожидает отнюдь не легкая задача. По мере того как я продвигался вперед и возникали все новые непредвиденные сложности, я то и дело извлекал и новые уроки. Но на сей раз это были уроки писательского мастерства, более важные, чем те, что относились к переводческой практике.

При обычном быстром прочтении какого-либо произведения читатель, даже принадлежащий к литературной братии, не вполне четко осознает все подробности и трудности творческого процесса создания произведения. Как правило, он превращается в пассивного читателя — восхищается, подпадает под очарование текста, мысленно участвует в действии, в развертывании событий, любит или ненавидит тех или иных персонажей, взволнованно следит за развитием характеров и конфликтов. Как любой читатель, он что-то не принимает, что-то критикует, против чего-то возражает. Но как только этот же читатель выступает в сложнейшей роли переводчика, его угол зрения меняется. Он рассматривает произведение изнутри, проникает в его сокровенный механизм, в его структуру. Он неизбежно участвует во втором создании произведения. Сейчас он к нему подходит не извне, не наспех, не по касательной. Лишь при условии полного отождествления переводчика с автором, при условии, что он переживает те же муки творчества, ему удается создать перевод близкий к художественному уровню оригинала.

Итак, сотрудничая с автором, если можно так выразиться, изнутри его произведения, чтобы дать румынскому читателю предельно художественно точный перевод романа «Тихий Дон», я получил возможность сблизиться вплотную с непревзойденным искусством Михаила Шолохова, чего, конечно, не могло мне дать чтение французского перевода — корректного, точного и все-таки лишенного своеобразия и духа подлинного Шолохова.

Как переводчик, как профессиональный литератор, который постепенно, шаг за шагом, том за томом познавая его роман, проник в скрытые ресурсы искусства Шолохова, я считаю нужным подчеркнуть два, на мой взгляд, основные достоинства русского писателя — его умение лепить образы живых людей и живописать природу.

Михаил Шолохов — великий создатель образов. Люди самых разных социальных категорий обретают в его книгах яркую, присущую только им индивидуальность, выписаны так, что их видишь и ощущаешь, ясно понимаешь, какое они занимают общественное положение и позицию, их мировоззрение, отношение к жизни, к событиям. Персонажи его романа — подлинные люди, яркие, четко выписанные личности.

Михаил Шолохов видит, ощущает и понимает события исторически. Эволюция его персонажей в борьбе между двумя мирами постоянно обусловлена переломными историческими