Избранное - Чезар Петреску

Это был мой писательский долг, и я не мог его не выполнить.

Тогда мне были известны первые три тома французского перевода этого романа, выпущенного издательством Пайо.

Этот перевод был сделан весьма корректно. Но после прочтения первых же страниц во мне зародилось смутное ощущение, что в нем чего-то нет, что тончайшие оттенки и тембр авторского голоса стерлись по пути от Дона до Парижа, раскинувшегося по берегам Сены. Виной тому не переводчики, причина коренится в самом французском литературном языке, который был и остается языком в какой-то мере дистиллированным и рафинированным, щеголяющим в костюме с кружевными манжетами и жабо, какой носили при Академии кардинала Ришелье и при дворе короля-солнца. Язык систематически препарированный и стерилизованный Академией, которая стремилась исключить из него слова и понятия из соображений… этимологического благородства, вместо того чтобы содействовать его обогащению из живых источников языковой сокровищницы народа. Язык чрезмерно интеллектуализированный, рационализированный и оторванный от природы, язык авторов эссе, нравственных поучений, афоризмов, книжный, далекий от живой и все обновляющейся речи простого народа.

Несомненно, это язык богатый, не сравнимый ни с каким другим по той безукоризненности, которую ему придали Корнель и Расин, Мольер и Ларошфуко, Вольтер, Флобер и Анатоль Франс. Но это другой язык, безукоризненность которого относится к другой области.

Моя работа была значительно облегчена тем, что румынский народ предоставил в мое распоряжение свою живую речь, близкую языку донских казаков, как, впрочем, и языку почти всех русских и советских писателей. Это не язык, изготовленный в салонах госпожи де Рамбулье, в библиотеках и лабораториях лингвистической алхимии. Отсюда следует, что это не моя заслуга, если моя десятилетняя работа по стилистической редактуре переводов обладает какими-то достоинствами. Это заслуга речи нашего народа и румынского литературного языка, которым в подавляющем большинстве подлинно творческих произведений не оторвался от народного, следуя в этом примеру русской и советской литературы, которая от Пушкина до Шолохова не отказалась от своих старинных и плодотворных традиций. Все это богатство нашего языка я, как и любой другой румынский писатель моего поколения, нашел уже существующим в святом наследии наших предшественников — Александри, Бэлческу, Крянгэ, Караджале, Эминеску…

Эти размышления принадлежат не только редактору переводов и писателю, ограниченному своим собственным опытом. Я думаю, их значение шире. По существу, я поднимаю вопрос, только на первый взгляд касающийся чисто литературных аналогий. В действительности это касается проблем двух литератур, которые рождены народом, посвящены и предназначены народу, другими словами — проблем общественных и исторических, а не формалистическим, герметичным и утонченным изыскам, которые только отчуждают литературу от народа и народ от литературы, лишая писателя смысла его творчества.

Разве все эти вопросы не являются ключом к пониманию той органической преемственности, что существует между русской (классической и советской) литературой и нашей? К пониманию почти идентичного процесса их развития и взаимопроникновения?

ИЗ ОПЫТА ПЕРЕВОДЧИКА СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Очень давно, когда я только делал первые шаги на литературном поприще, случай пожелал, чтобы я поддался искушению и перевел роман молодого русского, точнее говоря — сибирского, писателя.

Я не могу утверждать, что сделал перевод. Правильнее следует сказать, что, состряпав тот перевод, я совершил скверное дело.

С чувством вины поставил я свою подпись на обложке книги. Я испытывал укоры совести, хотя трудился весьма старательно, переводя слово за словом, предложение за предложением, и читатели благожелательно приняли даже несколько переизданий этого перевода.

Дело в том, что, согласно бытующим тогда нравам и выполняя указания издателя, я перевел книгу с французского текста. То есть перевел не непосредственно, а из вторых рук, как это случилось и с нашим великим Михаилом Садовяну, с его сделанными в далекой молодости переводами рассказов великого Тургенева.

Лишь значительно позже, когда в одной из моих поездок я познакомился с Алексеем Толстым, мне многое стало понятным, и я частично простил себя.

В бесчисленных ночных беседах о русской классической литературе, знакомой мне с юности, но только через французские переводы, у нас неизбежно заходила речь и о вечной проблеме переводов.

Traduttore — traditore![106]

Эта итальянская формулировка, в данном случае, прекрасно подходила. Никакая другая литература мирового значения не была у нас так переврана и искажена в переводах, как литература русская, начиная от Пушкина и кончая Алексеем Толстым.

В этом систематическом ее искажении участвовали, с одной стороны, импровизированный переводчик, случайный писатель, скрытый за псевдонимом или инициалами, а с другой — издатель, действующий исключительно из низменных, меркантильных соображений, стремящийся обязательно сократить оригинальный текст до среднего объема книг, принятого обычно в торговой сети.

И наконец, стало очевидным, что весьма серьезным препятствием является свежий, сочный язык произведений русских писателей, почерпнутый из неиссякаемой сокровищницы народной речи, язык, не имеющий себе равного эквивалента в большинстве западных литератур.

У Алексея Толстого был в этом отношении такой же горький опыт.

Ярко и темпераментно, хохоча во все горло, принялся он приводить мне примеры, один другого потешнее. Я тоже рассмеялся и счел своим долгом признаться в своих прегрешениях, одно из которых касалось и его лично. Жертвой оказалась одна его ранняя новелла, которую я перевел с французского и опубликовал в литературном приложении к газете. Но второе прегрешение представлялось мне более тяжким, так как доказывало, что я долгое время упорствовал во зле. Доказательство тому — уже упомянутый роман…

Однако Алексей Толстой на основании собственного опыта очень тактично заверил меня, что, по его мнению, перевод на румынский язык произведений Гоголя, Тургенева, Льва Толстого или Горького имеет больше шансов быть лучше, естественнее и ближе к оригинальному звучанию, чем, например, их перевод на французский, по той простой причине, что румынский язык не утратил связи с живыми родниками народной речи. Ведь именно оттуда непрерывно черпают животворные соки обе наши литературы.