Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

обычаями осетин и всех вообще горцев Кавказа. Напряженность злой воли преступника, в разной степени проявляющаяся в только что перечисленных видах преступлений, для них безразлична. Возмездию подлежит материальный вред, а этот вред одинаков при краже, грабеже и мошенничестве. Правда, последствием грабежа могут быть ранение и убийство, которых обыкновенно не бывает при простой краже. Но эти ранения и убийства каждый раз рассматриваются как самостоятельные преступления, и каждые в отдельности дают повод к возмездию. Характер насилия, отличающий грабеж от кражи, так же мало принимается в рассчет обычаем, как и характер лукавства, неизменно присущий мошенничеству. Обе эти черты, наоборот, весьма важны для современного законодателя и судьи, так как они измеряют преступность не значительностью причиненного вреда, а бо́льшим или меньшим участием умысла в его совершении. Неудивительно поэтому, если общие адаты даргинских обществ довольствуются требованием от обвиненного в грабеже – ограбленных им предметов; нет их налицо – взамен их взыскивается их стоимость. Штраф в пользу общества тот же, что и при воровстве. О мошенничестве, как об особом виде присвоения себе чужой собственности, в названных адатах не упоминается ни словом. То же может быть сказано и об адатах южно-дагестанских обществ, и об адатах северного Дагестана: аварских, андийских, кази-кумухских и гунибских. Тождество грабежа и кражи в глазах туземного населения доказывается, между прочим, и тем фактом, что и грабеж, подобно воровству, дает повод к требованию двойной стоимости похищенного; это бывает тогда, когда местом совершения его являются мечеть, частное жилище, гумно и т. д., то есть каждый раз, когда грабеж оскорбляет собой религиозное чувство или соединен с фактом вторжения в пределы чужого владения, то есть в тех же самых случаях, в каких и воровство дает повод к уплате duplum. Небезынтересную черту дагестанских адатов составляет и то обстоятельство, что по отношению к ожидающей преступника ответственности они не делают никаких различий между поджогом и воровством. Поджигатель обязывается только к одному: к уплате стоимости истребленного огнем имущества, стоимости простой, двойной, удесятеренной и т. д., смотря по тому, в каком размере требуется в данной местности с вора стоимость украденного. Так, в сборнике адатов аварских обществ мы читаем: кто по злобе подожжет чужое имение, платит хозяину стоимость сожженного и сверх того – десять рублей штрафа[557]. Но те же буквально требования обычай предъявляет и по отношению к ворам. В Кази-Кумухском округе не существует для поджигателя другого обязательства, кроме уплаты стоимости истребленной огнем собственности. То же может быть сказано и в применении к некоторым андийским обществам, в частности к Чамалальскому. Насколько старинна подобная точка зрения, можно судить по тому, что мы находим ее выраженной в постановлениях кайтагского уцмия Рустема. Обязывая воров к уплате десятерной стоимости украденного, этот кодификатор народных обычаев за триста лет до нашего времени распространил на поджигателей действие того же адата, и они, подобно ворам, обязаны были платить десять раз более против того, что истреблено было ими с помощию огня.

Общие адаты даргинцев повторяют по отношению к поджогу то же, что ранее постановлено ими в применении к воровству. При поджоге с поджигателя требуется двойная стоимость сожженного, точь-в-точь как с вора двойная стоимость украденного. Если не было умысла, обычай довольствуется простым возмещением убытка. Штраф в пользу селения при поджогах тот же, что и при воровстве. При поджоге хлеба на корню или в стогах адаты Урахлинского общества помножают ценность украденного на десять и в этом размере удовлетворяют потерпевшего. Из южно-дагестанских адатов самурские одни подводят поджог мечети, дома, гумна и т. д. под один масштаб с воровством, сделанным в родственной среде. Не довольствуясь простым возмещением убытков и штрафов в пользу общества, они грозят еще поджигателю разорением его жилища. Знакомство с адатами дагестанских обществ по вопросу о поджоге не только подтверждает в нас уверенность, что на родовой стадии общежития нет места для обособления поджога в самостоятельную категорию караемых действий, но и дает нам критерий для суждения о том, каково было отношение древнейшего законодателя ко всем случаям истребления чужой собственности с помощью огня. Читая в варварских правдах германцев о возмещении собственнику убытков, причиненных поджогом, и о платеже сверх того пени в пользу князя (fredus), нам нетрудно прийти к заключению, что в период политической самостоятельности германских родов возвращением хозяину ценности истребленного у него огнем имущества ограничивались все требования, предъявляемые обычаем к поджигателю. Платеж в пользу князя, очевидно, не мог появиться ранее первых зачатков государственности. Нам нетрудно будет также прийти к заключению, что, устанавливая чисто гражданскую ответственность для поджигатели, lex Aquilia[558] только восстановил в Риме древний обычай, временно отмененный законодательством децимвиров, и что смертная казнь, которой это законодательство грозит поджигателю, отнюдь не выражает собой древнейшего и чисто народного юридического возрения. Гораздо ближе к нему стоит постановление 97 статьи карамзинского списка «Русской правды». Согласно этой статье, поджигатель дома или гумна не только присуждается к уплате потерпевшему «пагубы», то есть убытков, но и подвергается потоку и разграблению, последствием чего является насильственное удаление его из той среды, в которой дотоле протекала его жизнь. Издавая подобное предписание, древний русский законодатель только давал свое признание тому народному воззрению, по которому поджог считается не одним истреблением чужой собственности, но и нарушением внутреннего мира сельско-родовых сообществ. Пример такого воззрения представили нам упомянутые выше адаты Самурского округа: для них, как и для «Русской правды», поджигатель не простой вор, а действующий в родственной среде и подлежащий не только уплате ценности похищенного, но и насильственному удалению из сообщества.

Приводимый здесь взгляд на воровство, как на преступление, объемлющее собой в эпоху родовых союзов все действия, связанные с причинением имущественного вреда, находит себе новое подтверждение в том факте, что, согласно дагестанским адатам, порча чужого имущества имеет те же последствия, что и воровство, то есть ведет к платежу ценности испорченного и к штрафу в пользу общества. В этом именно смысле высказываются адаты Даргинского округа, которые увеличивают штраф вдвое во всех случаях, когда порча сделана в мечети, на мельнице, гумне или пашне. Обвиненный в порче чужой собственности вознаграждает хозяина по оценке и сверх того платит в пользу сельского общества, или джаамата, в штраф одного быка. За потраву сверх удовлетворения хозяина также определяется штраф в пользу сельского общества; за неумышленную потраву штраф не берется[559].

Если принять во внимание, что обычным последствием воровства является в Дагестане возвращение похищенного или его стоимости, то необходимо придешь к заключению, что отношение дагестанского обычая к вору ничем не отличается от