Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Патрикеев пришел попрощаться со всеми и пожелать счастливого пути и успеха на родине. Через некоторое время прибыли автомобили. В первый из них сели Родзаевский, Гусев, Мигунов и Гольцев, во второй Сеньжин, смуглоликий офицер и один из служащих посольства. Этот отъезд оказался еще более тягостным, чем отъезд из Тяньцзиня в Пекин.

Через несколько дней прибыл советский самолет за другой группой эмигрантов – генералом Власьевским, его сыном, их женами, Гордеевым и Кудрявцевым. Так же как и с группой Родзаевского, их сперва доставили в Чанчунь, а там распределили по разным местам, одних в Хабаровск, других в Читу, для дальнейшего путешествия в Москву. Родзаевский надеялся, что его оставят на Дальнем Востоке. Еще в посольстве майор Гусев сказал, что его направят в Хабаровск или Владивосток, где он побудет временно «для ознакомления с постановкой советского газетного дела», а затем предоставят право выбора местожительства. Но из Чанчуня его самолетом направили в Читу. Неизвестно, проделал ли Родзаевский это путешествие один или вместе с Власьевским и другими, с которыми ему вскоре пришлось попасть во внутреннюю тюрьму на Лубянке.

Таинственная авантюра

После отъезда группы Родзаевского у Мартынова, одного из его доверенных лиц, появилось желание остаться еще на одну ночь в советском посольстве, чтобы побеседовать наедине с Патрикеевым[298].

Проводив Родзаевского и его группу, Мартынов целый день провел в Пекине, разыскивая знакомых и блуждая по улицам. К вечеру он явился в советское посольство. Надо полагать, что он был допущен туда привратником на том основании, что уже провел там первую ночь. В ожидании Патрикеева он свободно ходил по комнатам нижнего этажа, знакомясь с книгами на полках и чуть ли не просматривая списки уловленных Патрикеевым эмигрантских душ («пришлось воочию убедиться, что контингент советских граждан, набранных Патрикеевым, состоит на 90 процентов из мелкоуголовного элемента… высланного в разное время из Харбина»).

Здание советского посольства (вообще тщательно охраняемая и оберегаемая цитадель) казалось пустынным («заведующий зданием был навеселе, и только наверху слышались чьи-то шаги»). После девяти часов вечера явился Патрикеев, также «навеселе и в разговорчивом состоянии». Он обрадовался, увидев Мартынова, и спросил его о впечатлении, оставленном на него советскими офицерами, оговорившись, что в них нет «прежнего лоска, но скоро суворовские корпуса и старого типа военные училища будут выпускать офицеров не хуже офицеров царского времени».

После обоюдного заверения не только говорить друг другу правду, но и не обижаться, если она окажется неприятной, Патрикеев спросил Мартынова, почему он не поехал вместе с Родзаевским, а остался здесь, «словно ожидая особого приглашения». Мартынов ответил, что он не придает никакой веры заявлениям советской власти, в частности декларации маршала Малиновского «о забвении прошлого», заверениям майора Гусева и даже его, Патрикеева.

– Допускаю, что ваши сомнения естественны, но все же считаю, что вы ошибаетесь. Все, о чем заверяет в настоящее время советская власть, есть правда.

– Обещания, данные Родзаевскому советской властью в лице вас и Гусева, жить свободно и работать свободно в качестве журналиста, с надежной со временем стать редактором газеты и выступать по радио с призывами к народам мира о мире, скажите, всерьез это или только прием?

Еще в начале разговора Патрикеев вызвал прислугу и попросил подать водки, вина, закуски. К этому времени он опьянел еще больше. На вопрос Мартынова он задумался и ответил:

– Раз дело идет на откровенность, не берусь ни отрицать, ни утверждать.

Затем он перевел разговор на общую тему о возвращении российских эмигрантов в Советский Союз.

– Чем объяснить нежелание многих из них принять советское гражданство и вернуться домой?

Заговорили о военнопленных, которых советское правительство считало за изменников родины и которым отказало в защите их прав во время нахождения в плену.

– Не надо забывать, – возразил Патрикеев, – что отношение таких людей к советской власти основано на их озлобленности.

Патрикеев спросил Мартынова, не было ли у него связей с кем-либо из сотрудников харбинского советского консульства. Мартынов рассказал, что в 1939 году один из них собирался перейти на положение невозвращенца после ссоры с резидентом НКВД Пичугиным. С этим служащим начались переговоры; выяснилось, что он готов был порвать с советским консульством, если ему дадут пять тысяч американских долларов и паспорт на фиктивное имя. Японские власти заинтересовались им и предложили маньчжурский паспорт и десять тысяч гоби, десятую часть того, что тот просил. Он отказался. Он хотел выехать в Дайрен с целью пробраться дальше, но ему не позволили взять детей. В Дайрене его и жену встретил советский консул Жуковский, человек типа Пичугина, который держал их все время под неусыпным наблюдением. После возвращения его в Харбин с ним снова связались относительно его разрыва с советским консульством. Но, вероятно, там уже знали об этом, так как его вскоре доставили на вокзал в сопровождении других служащих консульства и отправили в Москву. Там его судили и приговорили к нескольким годам тюремного заключения.

Патрикеев заинтересовался рассказом Мартынова и спросил его, насколько был полезен эмигрантской или японской разведке этот консульский служащий. Мартынов ответил, что был полезен, и заметил, что из белых эмигрантов никого, вероятно, не было на тайной советской службе. Патрикеев громко рассмеялся.

– Да сколько хотите! Например, в Пекине – Петров из полиции, Коробков из японской жандармерии, Варфоломеев из японской военной миссии, в Тяньцзине – Караев из знаменитого вашего Антикоммунистического комитета.

Разговор прервался. Каждый, казалось, был занят своими мыслями об особенностях нашего безвременья – и думал об этом спокойно и объективно – о частой, если не неизбежной, двойной игре «оплотов жандармских служб и разведывательных органов», о судьбе Родзаевского и других, только что ставших жертвами новой советской игры.

Глядя на Патрикеева, Мартынов мог думать об этом спокойно и объективно. В свою очередь, Патрикеев, глядя на Мартынова, мог думать о том, почему в этот ночной час он так доверчиво и уверенно сидит в советском посольстве… Впрочем, это может быть только областью досужего воображения.

Было уже поздно, около часа ночи, когда в комнату вошел комендант здания и вызвал Патрикеева. Через четверть часа Патрикеев вернулся и сказал, что майор Гусев благополучно доставил в Чанчунь, в штаб маршала Малиновского, группу Родзаевского.

Патрикеев ушел. Китаец-бой все убрал со стола. Комендант спросил Мартынова, что приготовить ему на завтрак. Мартынов приготовил постель, не переставая думать, что в Чанчуне уже, возможно, приступили к допросу Родзаевского или еще продолжают обман, давая ему возможность строить радужные надежды на будущее.

Было четверть четвертого. Далеко