Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

На вопрос Мартынова, какое они имеют отношение к делу, которое касается только архиепископа Виктора, уже решившего перейти в юрисдикцию патриаршей церкви, Родзаевский ответил, что это была личная просьба Патрикеева, который, ожидая прибытия советской военной миссии, хочет покончить с этим делом немедленно. «Нужно выполнить эту просьбу, чтобы помочь моему положению. Раз я дал Патрикееву обещание, то должен выполнить его, иначе это отразится на моей судьбе и судьбе моей семьи».

Родзаевский передумал ехать сам и попросил Гольцева съездить к Виктору и передать ему пожелание Патрикеева. Мартынов, вначале отговаривавший Родзаевского, вызвался сам съездить к архиепископу Виктору.

Вместе с Гольцевым они отправились в Пекинскую православную миссию, расположенную на Войгуни. Еще издали они увидели высокий белый забор, широкие ворота, за которыми поднималось здание китайской архитектуры с высокой колокольней и православными крестами. Это была старинная, известная своими учеными монахами-китаеведами Пекинская православная духовная миссия в Китае.

Архиепископ Виктор, человек богатырского телосложения, с приятным, открытым лицом, окаймленным густой черной бородой, принял их с радушием. Гольцев передал ему настойчивое пожелание Патрикеева сегодня же оформить переход в советское подданство и перевод православной миссии в лоно патриаршей церкви. Архиепископ Виктор ответил, что все формальности он закончил вчера и что Патрикеев уже должен иметь на руках его бумаги.

Неизвестно, от себя или со слов Патрикеева, Гольцев заявил, что эмигрантам необходимо перейти в советское гражданство, так как Америка готовит нападение на Советский Союз. Если разыграется война, она затронет Китай и Маньчжурию, и положение эмигрантов станет тогда чрезвычайно тяжелым. Архиепископ Виктор согласился и заметил, что ценит заботу советского правительства об эмигрантах и желание предоставить им защиту и покровительство.

На вопрос Мартынову, почему он еще не определил своего положения, тот ответил, что хотел бы поговорить с ним с глазу на глаз. Когда Гольцев вышел, Мартынов спросил его: «Чем вызвана перемена в вашем политическом мировоззрении?»

Архиепископ Виктор заговорил о том, о чем часто твердили советские деятели, работавшие среди эмигрантов: «Вчерашние союзники становятся сегодняшними врагами и стремятся расчленить Россию, как пытался сделать это Гитлер… Этого никакой русский националист допустить не может, в том числе и я».

После этих общих слов архиепископ Виктор задумался и затем добавил: «Я не отрицаю, что такому, как мне, грозит тяжелая участь, но надо все перенести. Передайте Родзаевскому, чтобы он был осторожен и не особенно увлекался всеми предложениями. Я понимаю, что у него нет другого выхода, кроме этого. Хотя этот может закончиться для него трагедией. Но на все да будет воля Божия»[297].

Вечером в советском посольстве после ужина Родзаевский играл на пианино «Чижика», затем советский гимн. Обстановка казалась совершенно спокойной и никаким образом не выдавала нарастающей трагедии. Затем Родзаевский начал читать свои записки. Исповедь – как он называл свои записки – оказалась пространной и еще более обнаженной, чем его статья о «Перекованной душе», написанная в общежитии «Возрождение Азии», и письмо Сталину. Повествуя о политической деятельности, ища оправдания ее и в то же время заявляя об отречении от всего того, что недавно составляло для него полноценную жизнь, исповедь выдавала мучительную борьбу Родзаевского с самим собой и нарастание в нем глубочайших сомнений: как поступить, вернуться ли на родину или остаться на положении эмигранта, потерявшего многое, но примирившегося с тем, что эти потери, как разлука с семьей, были потерями временными.

Возможно, что он предчувствовал, что судьба его повернется не так, как говорил Патрикеев, что на родине его будет ждать не кипучая деятельность ради ее блага, а суд и в лучшем случае многолетнее заключение.

В своей исповеди он искал ответа на свои сомнения, успокоения своим мучениям, веры в то, что с ним, так открыто обнажившим свою душу, не случится ничего дурного. Для предотвращения даже тени этого «дурного» он наполнил свою исповедь восхвалением большевизма и его вождей, переходя за пределы даже самого усердного и продажного советского панегирика в честь Сталина.

Разговор не клеился. Родзаевский был занят своими мыслями. Он чувствовал, что его исповедь была ненужной, надуманной, неискренней. Писал он ее по указанию Патрикеева, который пользовался этим испытанным приемом следователей и разведчиков деморализовать человека, оказавшегося в их руках, заставить его обнажиться и затем устыдиться не столько своей наготы, сколько степени своего старания в этом нарочито показном оголении.

Неожиданные гости

Было около девяти вечера. Родзаевский по-прежнему сидел за столом, рассеянно перелистывая свою исповедь, делая поправки и дописывая ее конец. Неожиданно раскрылись двери, и на пороге комнаты показалось несколько человек. Первым из них был Патрикеев, одетый в хороший штатский костюм, за ним вошел блондин лет 35–40, среднего роста с приятными чертами сухощавого лица, с небольшими усиками, серыми пронзительными глазами, на вид самоуверенный и даже властный, одетый в серый костюм, с брюками, заправленными в сапоги-бутылки времен Александра III. За ним вошел брюнет выше среднего роста, с юркими глазами, с приветливой улыбкой на приятном лице. Он был в зеленой гимнастерке, в брюках того же цвета с красным кантом, с золотыми погонами старшего лейтенанта. Четвертым вошел другой офицер в такой же форме, блондин низкого роста. Они были подтянуты и производили вид людей с хорошей строевой выучкой.

Все находившиеся в комнате встали. Гости оказались слегка навеселе. Патрикеев сел у письменного стола, за которым Родзаевский только что дописывал свою исповедь. Человек в сером костюме и сапогах сел на стуле напротив Патрикеева, два офицера рядом с ним. Наступило неловкое молчание. Никто не решался заговорить первым.

Наконец, чтобы нарушить молчание, Мартынов задал вопрос:

– Скажите, пожалуйста, как к вам обращаться: господа, товарищи или граждане?

– Называйте как хотите, нам безразлично.

Человек в сером костюме и сапогах, оказавшийся майором Гусевым, сказал, что обращение не имеет никакого значения: если им нравится называть советских господами, пусть называют, как им будет удобно. Двое офицеров значительно переглянулись при этом.

Все замолчали опять. Разговор опять начал Мартынов:

– Если кто-либо предполагает вернуться на родину, то на каких условиях это может произойти, вернее, на каких основаниях?

– На основании приказа маршала Малиновского. В последнем его параграфе указано, что каждый, кто решит прийти к нам искренне, будет принят как свой человек, без всяких наказаний за его прошлое. Родина широко открывает двери всем, кто хочет вернуться домой.

– Хорошо. Пока маршал Малиновский находится в Чанчуне, его приказ будет в силе. А отбудет он, и его заместитель