Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Мартынов осторожно заметил, что, по слухам, в Харбине идет усиленное разбирательство дел различных лиц, особенно тех, кто занимал ответственные посты в эмигрантских организациях и участвовал в политической деятельности. Если подобное разбирательство имеет целью в дальнейшем привлечение к ответственности, то трудно представить, что родина «открыла двери и зовет к себе блудных сынов».

Патрикеев возразил, что если и происходит какое-либо разбирательство, то оно совершенно не имеет целью наказание человека, а его применение в дальнейшей жизни, степень доверия и тому подобное.

Разговор опять принял несколько острую форму. Гусев был настроен враждебно, Родзаевский заметно нервничал. Мартынов спросил Гусева о его отношении к атаману Семенову и что его может ждать в Советском Союзе.

– А, Семенов? – оживился Гусев. – Да, да, я его на своем самолете отвозил в Читу, где он был принят весьма хорошо. Сразу же после занятия нашими частями Дайрена и Какахаши он сам, как рассказывали мне, явился к нам и до моего приезда за ним пользовался полной свободой. Думаю, что с ним ничего не случилось.

Нет никаких оснований бояться, если он сам пожелал вернуться на родину.

– А что случилось с другими в Дайрене после занятия его частями Красной армии? Меня особенно интересует судьба генерала Нечаева.

– В бытность мою в Дайрене он был жив и здоров. Что случилось с ним потом, не знаю. Там ведь никого не тронули, только зарегистрировали, чтобы иметь представление об оставшихся.

– А можно выехать из Дайрена?

– Пока еще нет нормального сообщения, поэтому трудно сказать, можно или нет, – ответил Патрикеев.

– А как чувствовал себя атаман Семенов, когда вы везли его в Читу? Что с ним случилось, когда он прибыл в Читу?

– Чувствовал он себя неплохо, всю дорогу разговаривал, даже шутил, мечтал послужить родине по мере сил и возможности. Рассказывал, что хорошо знает Монголию, что он там свой человек, знает хорошо весь Дальний Восток, что весьма ценно и должно быть полностью использовано. Повторяю, в Советском Союзе всех принимают доброжелательно, всем дают возможность заняться полезным для родины делом по призванию и способностям.

Разговор коснулся роли эмигрантов, как они поступили бы, если бы им пришлось воевать против Красной армии. Гусев спросил, что делали бы белые эмигранты в отношении мирного населения в захваченных ими городах и селениях и пленных. Ему ответили, что делали бы то же самое, что и красные, как это было в Гражданской войне, в которой происходили эксцессы одинаково на одной и на другой стороне.

Разговор опять принял острую форму, и, чтобы прекратить его, Патрикеев встал и сказал, что время позднее и пора расходиться. Он спросил Гусева, когда тот собирается вылетать. Гусев ответил, что на другой день до полудня, и попросил Патрикеева связаться с властями на аэродроме. Сказав Родзаевскому быть готовым к отлету утром, он добавил: «Я доволен, что мы так открыто и откровенно побеседовали сегодня, это поможет нам в будущем лучше понять друг друга и наладить общую работу против врагов Советского Союза».

После ухода Патрикеева и советских офицеров в комнате Родзаевского начался спор относительно некоторых вопросов и замечаний, которые, по мнению одних, могли казаться бестактными и даже опасными. Оставшись наедине с Родзаевским, Мартынов спросил его, нет ли у него в этот последний час решимости переменить свое решение. Родзаевский стал не в меру серьезным и сосредоточенным.

– Нет, дверь захлопнулась, возврата нет. За мой опыт забежать вперед и опять вернуться назад может заплатить семья моя, а я этого никак не могу допустить…

Он был в крайне тяжелом состоянии. Отговорившись тем, что ему надо дописать еще несколько страниц своей исповеди, он поспешил остаться один.

Утро 25 октября было ясно и чисто. Пекин еще не проснулся. Лигейшин утопал в сверкающей осенней позолотой листве. Было еще долго до шести, но в комнате Родзаевского уже все проснулись и занимались сборами вещей. Родзаевский продолжал пребывать в состоянии страшной тревоги. «Если что-либо произойдет с нами, дайте знать об этом всему миру…» Мартынов еще раз спросил его, верит ли он полностью Патрикееву и Гусеву, и предложил ему окончательно передумать и остаться в Китае.

Мигунов и Гольцев с неприязнью посмотрели на Мартынова. «Решили ехать, так надо ехать». До этого оба они уговаривали Сеньжина снова согласиться ехать с ними и теперь не хотели, чтобы в последнюю минуту изменил свое решение и кто-то другой, в особенности Родзаевский. Несомненно, что, проявляя такое рвение в деле возвращения Родзаевского в Советский Союз, Мигунов и Гольцев действовали по инструкции Патрикеева.

Родзаевский сказал, что изменить своего решения не может, но просит Мартынова позаботиться о его семье, если что-либо случится с ним.

Родзаевский вынул иконку, поставил ее на стол, предложил перед расставанием помолиться. Прочел несколько молитв. Все сосредоточенно молчали, ни у кого не нашлось слов, все ощущали себя удрученными, предчувствуя, что они на пороге чего-то страшного и непоправимого. Все стали добрее и деликатнее в отношении друг к другу, просили один у другого прощения за возможно причиненное зло. У каждого щекотало в горле и на глаза навертывались слезы. Каждый думал о том, что это настоящее расставание. Родзаевский отвернулся в сторону, чтобы скрыть слезы.

В это время в комнату вошел озабоченный майор Гусев. Он казался недовольным еще со вчерашнего разговора, или сцена немого расставания показалась ему слишком сентиментальной. Он спросил, готовы ли они к отъезду, так как скоро должны были прибыть автомобили для доставки их на аэродром, и они вылетят в Чанчунь, «где вас уже ждут, чтобы разобраться в путанице относительно лиц, о чем я вам говорил вчера вечером».

Гусев вышел из комнаты взять бумаги для отъезжающих, которые он принес и раздал им. Родзаевский получил удостоверение, что он лейтенант советского воздушного флота, Мигунов – борт-механик, Гольцев – наблюдатель, Сеньжин – радист. Гусев пояснил, что эти удостоверения необходимы на случай контроля со стороны союзнического командования, с которыми подобные полеты были согласованы под предлогом поиска и возвращения в свои части потерявшихся во время войны советских солдат и офицеров. «Если на борту самолета были бы обнаружены эмигранты, начались бы расспросы и возможные трения. И так много придирок со стороны американских властей, что мы якобы хозяйничаем в оккупированных зонах и вывозим оттуда нужных нам людей».

Настал последний момент. Как ни тяжело было расставание в Тяньцзине перед поездкой их в Пекин, все же тогда оставалась возможность выхода. Теперь это