Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

После Родзаевского в Пекин съездил Гольцев, но уже без всякой попытки скрыть истинную цель поездки. По возвращении в Тяньцзинь он рассказал, что был совершенно очарован Патрикеевым и советовал Родзаевскому съездить еще раз в Пекин, чтобы наверняка повидаться с ним и обсудить все стороны возвращения в Харбин, а оттуда в Советский Союз.

В конце сентября Родзаевский снова съездил в Пекин, на этот раз вместе с Гольцевым, для личной встречи с Патрикеевым. По обстоятельствам этого дела можно судить, что Гольцев действовал не только с согласия, но и по поручению Патрикеева, чтобы привезти Родзаевского в Пекин. Позже это подтвердилось фактами.

В Пекине Гольцев первый посетил Патрикеева, чтобы подготовить его к встрече с Родзаевским. Патрикеев принял их любезно, но вначале Родзаевский чувствовал к себе некоторый холодок. Первая неловкость быстро рассеялась, и все пошло гладко.

Патрикеев произвел на Родзаевского впечатление хорошего русского человека. На обращение Родзаевского он осторожно заявил, что сам ничего не сможет сделать, хотя тут же обещал свое содействие. Это был верный психологический прием. Родзаевский пришел более чем наполовину подготовленным к переходу на советскую сторону, колеблясь только в самом малом. Заявление же Патрикеева невольно вызвало в нем реакцию, на которую рассчитывал ловец душ: нет более страстных желаний, чем желания малодоступные или совсем недоступные.

В разговоре с Патрикеевым Родзаевский заявил, что готов был дать согласие вернуться на родину, если это возвращение будет оформлено на благоприятных для него и его группы условиях. Об условиях Патрикеев промолчал, но заметил, что такие люди, как Родзаевский, нужны родине и что преступление губить свою жизнь за границей. Он заговорил о нарастающем расхождении между Советской Россией и ее западными союзниками, которые хотят ослабить ее мощь и свести ее до положения зависимой от них страны. Англо-американский блок, продолжал он, стал союзником Советской России с расчетом победить вначале фашистов, а потом броситься на советский народ, используя его тяжелое положение, огромный урон в людях и экономическую разруху в стране.

«Патрикеев указал мне на это, сказав, что он не может допустить, чтобы я, истинно русский патриот и националист, не разделял бы того же мнения, как и все остальные люди. А если так, заключил Патрикеев, то для вас только один путь, туда, на родину, где вы нужны и где ваши способности пропагандиста-агитатора дадут вам возможность выполнить свой долг перед родиной и русским народом»[290].

Тень Тухачевского

В конце сентября в помещении общежития неожиданно появился Левитин, уже известный по работе с группой генерала Власьевского, и, вызвав Гольцева, просил его передать Родзаевскому, чтобы тот срочно выехал в Пекин со всеми, кто собирается вернуться в Маньчжурию. Родзаевский пришел в крайнее волнение.

«Если половина того, что мне обещал Патрикеев, будет выполнена, то я уверен, что мое возвращение окажется полезным для антикоммунистической работы.

– Каким образом?

– Патрикеев мне говорил, что мне дадут редактирование газеты под девизом „Мир во всем мире“. Дадут время для пропаганды на радио на ту же тему. Я буду совершенно свободен в передвижении и выборе места жительства. То же самое они гарантируют всем, кто присоединится ко мне… Весьма возможно, они действительно изменились… Если поверят мне хотя бы наполовину, то я смогу постепенно, известными приемами добиться большого доверия, более высокого поста и ответственности, и кто знает, что при благоприятных условиях не повторится что-либо в духе Тухачевского, только в ином, удачном варианте»[291].

День прошел в торопливых сборах, в которых принимали участие сотрудники Родзаевского: Мигунов, Гольцев, Сенжин и Вера Яныпина. Вечером Родзаевский обошел кое-кого и попрощался с ними. О своем отъезде он говорил не всем. На вопрос тех, кто знал о его планах, почему он решил это сделать, он отвечал, что тоска по семье, особенно по больному ребенку, извели его, что были минуты, когда он готов был покончить с собой. Теперь он пришел к твердому решению избавить себя «от кошмара, травли и сознания, что его оставили те, кто еще недавно были его ближайшими и, как казалось ему, верными сотрудниками».

Отъезд был назначен рано утром, не поездом, а на автомобиле, так как Патрикеев считал, что его надо было скрыть от других.

В первом часу ночи Родзаевский через Мигунова вызвал Мартынова и попросил его встретиться еще раз.

«Простите, что я вас побеспокоил, являются новые мысли, новые идеи. Я составил шифр, посредством которого при благоприятной обстановке мы сможем переписываться. Если что-либо случится с нами, поднимите здесь такой шум, чтобы все узнали о коварстве советских властей»[292].

Он долго рассказывал о своих планах, разжигая свое воображение и представляя, как он подъезжает к Харбину, на перроне много народу, он выходит из вагона, все удивляются ему, расспрашивают его. На другой же день он уже целиком в новой работе, призывает весь мир по радио к миру, а эмигрантов – к любви и возвращению на родину.

Родзаевский вернулся в свою комнату часа в четыре утра. О сне он не мог думать. Ему еще хотелось говорить о себе, делиться своими мыслями, проверяя себя, не сделал ли он ошибки, решив возвратиться в Маньчжурию, а затем – в Советский Союз. Он вызвал Г.И. Карнауха и попросил его выйти вместе с ним наружу.

«– Я хочу с вами попрощаться…

– Вот так-то лучше. Именно попрощаться. Больше мы с вами не увидимся… На смерть едете.

– Нет. Мы уезжаем в Шанхай. Недели через две вы получите известие, денежную поддержку, и возможно, что мы прибудем сюда… На вашем лице написано недоверие. Вы не верите, что мы уезжаем в Шанхай через две недели… Мы хотим законспирировать дату нашего отъезда, а потому отсюда уедем сегодня.

– Кого вы хотите обмануть? Я знаю, что вы едете в СССР, и напрасны ваши упования обмануть бдительность советских стреляных воробьев. Все последнее время вас обрабатывали и внушали к себе доверие, показывали вид, что вам верят… Я знаю преданность к вам тех, кто едет с вами, но меня удивляет действие двух лиц, окружающих вас сейчас.

– Из советского консульства?

– Не знаю точно. Не хочу судить. Пока я знал их как верных как будто людей. Одному из них – Мигунову – никогда не доверял, хотя он был вашим адъютантом и вашим доверенным лицом… Я его ни в чем не обвиняю. У меня нет данных. Но чутье, как у вас, как вы говорили, в отношении Матковского. Не подходит он для вас. Вы добрый, отзывчивый, а он