Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Сведения о них временно оборвались здесь, но вскоре стало известно, что Власьевский проследовал в Читу, но не в положении человека, готового послужить своей родине на посту читинского городского головы. Меньше чем через месяц после выезда из Пекина Власьевский вновь встретился с Бакшеевым, но уже не в обстановке совместной политической работы, а в камере Лубянки.

Охота за Родзаевским

Через несколько лет после трагических событий конца лета и осени 1945 года в эмигрантских повествованиях создалось убеждение, что советские власти вели систематическую охоту за Родзаевским и его окружением. Советские власти были заинтересованы в Родзаевском. В их односторонней оценке Родзаевский представлял известную ценность и значительность: глава Дальневосточного фашистского объединения, отдаленный и мелкокалиберный, но все же сообщник Гитлера и японских милитаристов, поэтому человек опасный для советской власти и коммунистического режима. Вероятно, и Родзаевский давал самому себе подобную оценку, которая мало соответствовала действительности.

Советское правительство для своей безопасности находило необходимым представлять Советский Союз окруженным врагами и держать советский народ в постоянном страхе новой войны. В 1945 году ни семидесятилетний генерал П.Н. Краснов, ни провинциальный харбинский фюрер не представляли никакой опасности для советского правительства или существования Советского Союза. Привоз же их в Москву для показного суда и казни создавал впечатление, прежде всего у самих советских вождей, что они успешно справляются с врагами СССР и бдительно оберегают его покой и независимость. В отношении Родзаевского и его ближайшего окружения советским властям не было нужды устраивать охоту. Он сам шел им навстречу, завлекая в их руки других.

После чтения статьи «Пять дней, перековавших душу» и письма Сталину (последнее он прочел только некоторым доверенным лицам) Родзаевский ожил и загорелся новыми планами. На возражения других, что нельзя судить о переменах в Советском Союзе только по краткому периоду советской оккупации Маньчжурии, Родзаевский отвечал, что сведения из Харбина определенно говорят об изменении советским правительством своего отношения к эмигрантам. «Если к этим сообщениям можно еще отнестись с недоверием, – продолжал он, – то как не поверить словам лиц, прибывших из Советского Союза?»

Он признался, что несколько раз встречался с сотрудниками советского консульства и советскими офицерами, прибывшими из Харбина через Калган, которые «предлагают всем эмигрантам вернуться на родину и занять там места, соответствующие их талантам, способностям и опыту». Ему самому, заявил он дальше, предлагают в Советском Союзе заняться агитационной деятельностью и работать в печати или на радио.

Родзаевский вспоминал обстоятельства своего внезапного отъезда из Харбина, стараясь найти оправдание себе, что он выехал добровольно, а не под дулом японского револьвера. Его мысли путались, он начинал противоречить самому себе, забывая, что меньше месяца тому назад настаивал на обязательном отъезде из Харбина, «в конном, даже пешем порядке», чтобы только избежать захвата советскими войсками. Теперь он говорил, что его группа, «как преданная мне», возвращается в Харбин, чтобы «принять участие» в какой-то задуманной им игре.

«Наша жизнь – игра и борьба за Россию. Мы потребуем гарантий нашей неприкосновенности, которая должна быть дана маршалом Василевским… В СССР пробраться трудно. Если представится возможность поехать в Харбин, мы встретим всех и увидим, кто остался крепким. То, что мы бросили их или, вернее, что они не поехали, а я уехал, гложет мою совесть тяжелым угрызением… Когда мы попадем в СССР, мы должны полгода, год, а то и два, в зависимости от обстоятельств и обстановки, казаться лояльными полностью, но иметь связь между собой и кулак… А там… А там предстанет большая возможность на месте начать революционную деятельность»[286].

Все эти неожиданные переходы можно отнести к натуре увлекающегося человека. Одному из людей, которым он доверял, он признавался в том, что «советский национальный патриотизм оказался для многих, включая его самого, западней».

«Поймите мое положение, моя семья там, и я не знаю, на что готов, чтобы только увидеть ее. Это первое, а второе – я, как затравленный волк, вернее, заяц, попавший в капкан. Я писал тем, кого считал преданными и делу и мне, но ни на одно письмо не было ответа. Возможно, травля затихла, но она может возобновиться… могут натравить на меня китайцев, арестовать меня, подвергнуть пыткам… Да и материальная сторона более чем плачевна. Ни на какую работу меня не возьмут, здесь засилье моих врагов, в Шанхае будет не лучше, если не хуже… Покончить с собой… но, откровенно говоря, не хочется, а потом, от всякого самоубийства отдает трусостью»[287].

У Родзаевского было два доверенных лица, Н.А. Мартынов и Г.И. Карнаух. В минуту откровенности он говорил последнему: «Вы понимаете, советчики ухаживают за нами. Сегодня был отличный обед с паюсной икрой, кавказскими винами, московскими конфетами… Они дали нам прекрасные отрезы на костюмы, деньги для всех беженцев… Сотрудники советского консульства заигрывают с нами»[288].

Однажды Родзаевский поведал Мартынову, что у него назрело решение съездить в Пекин и повидаться с главой православной миссии в Китае, архиепископом Виктором. Последний уже был своим человеком для советских властей, и Родзаевский поэтому считал, что он лучше, чем кто-либо другой, мог дать ему верный совет. Для этой поездки он решил взять с собой В. Гольцева, как одного из наиболее верных ему. Ясно было, что встреча с архиепископом была только предлогом для переговоров с Патрикеевым не в обстановке беженского общежития, а у него на дому, где можно было поговорить откровенно обо всем.

«Я от вас ничего не скрываю, хотя, сказать правду, Мигунов и Гольцев советуют мне воздержаться от откровенности с вами… Разговоры о моем возвращении и тех, кто поедет со мной, ведутся давно, но и я всего не знаю, так как думаю, что Гольцев и Мигунов не все мне говорят. Откровенно скажу вам, тоска по семье, травля, равнодушие тех, кто еще недавно были моими друзьями и соратниками по РФС и кто теперь отвернулся от меня, все это чрезвычайно угнетает меня, и я не нахожу себе места…»[289]

Родзаевский вернулся из Пекина довольный своей поездкой. Архиепископ Виктор принял его сердечно, выразил свое сочувствие относительно разлуки с семьей и посоветовал ему уехать как можно дальше из Северного Китая, так как имелись сведения, что китайские власти собирались выдать его и его сотрудников советскому правительству. Родзаевский не решился спросить архиепископа Виктора о достоверности этих сведений и не мог решить, были ли они предупреждением или только приемом повлиять на него. В советском посольстве, по его словам, он не был. Встретился в Пекине с некоторыми членами фашистского союза, но они поспешили отвернуться от него, так