Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

– Этого быть не может, – ответил Гусев.

– Было бы лучше, если вместо такого приказа было бы формальное постановление, закон, изданный высшим органом власти в СССР.

– Верховным Советом СССР, вы хотите сказать? – заметил один из офицеров.

– Да. Но такое постановление не должно было бы носить оттенка амнистии, так как эмиграция не считает, что, покинув родину, она совершила преступление. Если нет наличия преступления, не должно быть и амнистии. Это первое. Второе, для массового возвращения эмиграции на родину необходимы некоторые условия. Мы слышим о многих переменах, произошедших в Советском Союзе. Какое практическое применение этих перемен?

– Что вы этим хотите сказать?

– Если произошли какие-то перемены, коснулись ли они таких вещей, как смена однопартийной системы на многопартийную, появилась ли печать, кроме коммунистической, возможен ли свободный въезд и выезд для любого, кто хотел бы сам удостовериться в переменах, о которых говорят так много? Если перемены произошли на самом деле, то в таком случае можно серьезно задуматься о возвращении на родину. В противном же случае на массовое возвращение эмигрантов рассчитывать невозможно. Могут решиться ехать отдельные лица из-за нужды или других причин, или поедут такие, что их и пускать не следовало бы.

Гусев сидел, передергиваясь, офицер-брюнет хитро улыбался. Патрикеев смотрел глубокомысленно в воздух, словно там был ответ на все сказанное. Мигунов и Гольцев сидели молча. Родзаевский нервно ломал руки.

– Все это имеется в проекте, – сказал наконец Гусев, – и в скором времени, вероятно, будет опубликовано. Пока же это проводится на доверии русских людей, по ряду причин попавших за границу, к советской власти, которая, однако, никого не неволит возвращаться на родину. Каждый волен поступать так, как ему велит его национальное сознание. Свобода – одно из основных условий жизни в СССР.

Гусев остановился, затем обратился к Родзаевскому:

– Каково было положение эмигрантов в Харбине и вообще в Маньчжурии?

– Оно было не всегда одинаково. В последние годы было особенно тяжело в моральном отношении. Японские власти шли на все, чтобы гасить всякое национальное русское движение. Мы неоднократно пытались войти в контакт с советскими властями в Харбине, но обычно безуспешно. Если и были контакты, то им не удавалось развиться до взаимного понимания и доверия. Служащие советского консульства не верили нам. Раз Мигунову удалось на свой страх и риск связаться с главой советской молодежи, но тот держался так осторожно, что через него не удалось связаться с ответственными работниками советского консульства. Нам при тех условиях это было крайне необходимо, мы были в полной темноте и не знали ничего, кроме того, что давала казенная японская информация.

– Какова была армия Маньчжоу-Го? – спросил другой офицер. – Хороша или плоха? Каково было ее отношение к японской армии, к ее командованию?

– Армия была неважная, – ответил Гольцев. – У китайцев, даже при хорошем отношении к ним со стороны японцев, всегда враждебное чувство к последним.

– Что из себя представляли и какое положение в Маньчжоу-Го занимали воинские отряды и военные школы, составленные из эмигрантов? Каково было их назначение? Как они выполняли его?

– Воинские отряды, составленные из эмигрантов, и эмигрантские военные школы выполняли свои обязанности почти всегда удовлетворительно, – заметил осторожно Родзаевский, – иначе и не могло быть при наличии строгого японского контроля.

– Как эти русские отряды относились к СССР, будучи на стороне Японии в войне против него?

– Различно, но все же следует признать, что в большинстве лояльно в отношении Японии.

– А как эти отряды могли относиться к СССР и его представителям в Харбине, когда последние нарочно компрометировали людей из этих отрядов, что нередко кончалось для них смертной казнью? В доказательство приведу следующий пример, – сказал Мартынов. – Сын одного подрядчика со станции Шаньтоу служил в отряде на станции Сунгари. Он дружил с неким Хомичуком, у которого были связи с советским консульством. Советский служащий через Хомичука втянул молодого неопытного человека, запутал и заставил его дать какие-то сведения о своем отряде. Этот советский служащий попался в каком-то другом деле и, чтобы выпутаться из него, предал японским властям этого молодого человека. Его судили военно-полевым судом и расстреляли за военный шпионаж. Когда об этом стало известно, эмигрантская масса, в особенности молодежь, настроилась крайне враждебно против советской власти и советской системы.

Гусев поморщился и заметил, что это нехорошо, но глупые и дурные люди имеются повсюду и что иногда трудно разобраться в таких делах.

– Кроме того, – продолжал Мартынов, – служащие советского консульства, как резидент НКВД Дмитрий Пичугин и первый секретарь И.И. Кузнецов, предавались пьянству и разгулу. Все это было достоянием молвы и не вызывало никакого доверия и уважения к харбинским представителям советской власти.

– Все это следует отнести к уродливости быта в Маньчжурии, к которым сотрудники консульства должны были применяться, чтобы выполнять свои обязанности… С другой стороны, возможно, что и не так, и у меня нет оснований не верить вам, но лучше бросим этот разговор.

Второй офицер вмешался в разговор и заметил, что интересно услышать и узнать мнение несоветского человека. Разговор перешел на другие темы. Советских офицеров интересовало, служили ли их собеседники в Белой армии, и если они считают, что политическая рознь давно закончена, то что они думают о возвращении на родину. Разговор опять коснулся перемен в Советском Союзе, если они на самом деле произошли, чтобы дать возможность нормальной, свободной жизни. Тогда возвращение на родину «бездомных эмигрантов» будет иметь смысл.

– Многого хотите, – возразил Гусев.

Более практичный Патрикеев заговорил о постепенном применении к советской жизни перемен и новых течений, но было видно, что они не интересовали советских гостей. Они явились посмотреть на Родзаевского и других, которых Патрикеев вовлек в свои сети, а совсем не для философских рассуждений. Гусев посмотрел пытливо на Родзаевского и спросил его, чем он занимался в Харбине. Родзаевский ответил, что с 1925 года занимался журналистикой и политической деятельностью, главным образом агитационно-пропагандистского характера против коммунизма, редактировал газету «Наш путь» и другие фашистские издания.

– Для вас найдется много работы на родине. На такой труд спрос у нас большой. К тому же вы, вероятно, хорошо знаете многих общественно-политических деятелей в Маньчжурии?

– Да, хорошо. Знаю всех.

– Это для нас особенно ценно, так как там идет сейчас такая неразбериха, что без людей, знающих хорошо обстановку, трудно разобраться. Вот вы нам и могли бы помочь в этом, чтобы поменьше произошло ошибок в оценке людей, в определении их качеств и недостатков.

Видно было, что слова Гусева пришлись Родзаевскому по душе. Это как раз совпало с