Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Сфера его действий была обширна и включала не только служащих советских учреждений, но и эмигрантов и иностранцев, главным образом американцев. У него был грудной, отличного тембра голос, которым он умело владел в зависимости от того, какой эффект хотел произвести на других. В разговорах он был лаконичен и четок, говорил, что не любит полумер и недоговоренности. Майор Ус избегал ходить по гостям и редко принимал участие в официальных приемах и встречах с советскими гражданами. Он выходил на прогулку вечером и гулял один до полуночи.

В 1945 году Курдюкову и Усу приписывали взрыв артиллерийского склада гоминьдановских войск во время экспедиции против китайских коммунистов.

«Раскаяния и терзания»

Когда прошла острота первых тревожных дней и когда окрепли сомнения относительно целесообразности слишком поспешного выезда из Харбина, некоторые из группы генерала Власьевского и Родзаевского стали проявлять признаки беспокойства. Это было заметно, особенно у тех, кто расстался с хорошим материальным положением, променяв его на безрадостность беженского существования. Сведения из Харбина подтверждали ранние слухи, что в городе царило полное спокойствие и порядок. Советские власти не только не трогали эмигрантов, но даже предоставили многим из них службу и работу.

Указывали на Матковского, как на пример неожиданно хорошего отношения советских властей к политическим деятелям эмиграции. Упоминали о генерале Малакене, бывшем командире одной из частей Нечаевского отряда, назначенном советскими властями заведовать распределением продуктов питания среди эмигрантского населения Харбина. Называли бывшего военного прокурора при атамане Семенова, Н.С. Осипова, служившего в японском налоговом отделе, которого советские власти поставили во главе его. Упоминали о Г.Х. Наголене, сочетавшем пост председателя Союза русских резервистов со службой в 3-м отделе японской военной миссии, которого советские власти за хорошее знание японского и китайского языков назначили переводчиком и исполняющим особые поручения при советском управляющем бывшей КВЖД генерале Журавлеве. Упоминали ряд других имен, среди них одного полковника каппелевской армии, ходившего несколько раз разведчиком на советскую территорию. Он служил на харбинской электрической станции, хорошо владел японским и китайским языками, и советские власти назначили его начальником одного из ее отделов.

Такие случаи были и в других местах Маньчжурии, где советские власти пользовались услугами эмигрантов.

На эти единичные случаи указывали как на доказательство дружелюбного отношения советских властей, подчеркивая, что если так относятся к эмигрантам, занимавшим ответственные посты в политической эмигрантской жизни и известным враждебным отношением к коммунизму, то к рядовым массам эмиграции, не замешанным ни в какой политике и не служившим у японских властей, их отношение должно быть еще лучше.

Особенно трудно мирились со своим беженским положением жены генерала Власьевского и его сына. В Харбине они жили в хороших условиях и не могли простить отъезд себе, своим мужьям и тем, кто заставил их променять эту жизнь на скудное беженское прозябание. Слухи из Харбина о «благополучии и советском периоде расцвета Харбина» не давали им покоя. Через своих друзей, которые уже успели познакомиться с Патрикеевым, обе Власьевские передали ему о своем желании встретиться с ним. Они также подали заявление в Общество советских граждан о готовности вернуться со своими мужьями в Маньчжурию.

Патрикеев охотно согласился повстречаться с генералом Власьевским и его сыном, побеседовать с ними «как русский человек с русскими людьми» и оказать свое содействие их возвращению в Харбин, а если они пожелают, то и в Советский Союз.

Свидание Патрикеева с Власьевскими произошло в помещении, в котором жили Гордеев и Кудрявцев. Патрикеев прибыл вечером, чтобы его визит был менее заметным, захватив с собою большое количество закусок, водки, вина.

Своей любезностью и вниманием он сразу покорил всех. Он говорил о том, что им было приятно слышать, время от времени заговаривал о жизни в Советском Союзе и наступивших там новых временах.

На открытую манеру Патрикеева ответили доверчивостью и его новые знакомые, поведав ему, что они ни за что бы не выехали из Харбина, если бы это не было сделано под дулом японского револьвера. Теперь, оглядываясь назад, они признают прежние заблуждения, на которых было основано их ошибочное отношение к советской власти, и готовы отдать все свои силы на благо родины и русского народа.

Не довольствуясь словесными заверениями, Гордеев по поручению Власьевского вышел в одну из смежных комнат, где находились другие члены харбинской группы, так же заинтересованные в Патрикееве, но еще не набравшиеся решимости для личной встречи с ним, и предложил им составить свидетельские показания, что японские власти насильно вывезли их. И теперь каждый из них готов вернуться в Харбин.

Патрикеев виделся еще несколько раз с Власьевским, Гордеевым и Кудрявцевым, каждый раз в новом месте, чтобы не привлечь особого внимания. Кроме Патрикеева они встречались с неким Геннадием Левитиным, одним из его помощников, который пошел настолько дальше обещаний первого, что заверил старшего Власьевского, что ему по возвращении будет уготован пост «городского головы» в его родном городе Чите. Власьевского пленяли левитинские заверения, он не задумывался над тем, что в советском распорядке жизни нет городских голов, закрывал глаза на свою прояпонскую деятельность и положение одного из наиболее близких лиц к атаману Семенову, о захвате которого он не мог не знать.

Переговоры Патрикеева с группой генерала Власьевского шли успешно. Для завершения их он предложил им переехать в Пекин, чтобы там, вблизи советского посольства, ожидать своего возвращения в Харбин.

По приезде в Пекин генерал Власьевский вылетел на советском самолете в Чанчунь в штаб маршала Малиновского для выяснения вопросов, связанных с переходом его и его семьи на советскую сторону. Вернувшись в Пекин, Власьевский рассказал о своей встрече с маршалом Малиновским, который с участием отнесся к нему и заверил его, что родина встретит его как родного сына.

Короткое пребывание Власьевского в штабе Малиновского успело превратить его в ярого советского патриота. Теперь он твердо говорил о том, что все эмигранты должны возвратиться на родину, где во имя великого будущего России идет большая стройка, в которой все должны принять жертвенное участие.

Возможно, что в Чанчуне Власьевский узнал об аресте в Харбине генерала А.П. Бакшеева, своего многолетнего сослуживца по Гражданской войне и сотрудника по политической деятельности в дальневосточной эмиграции. Вернувшись в Пекин с хвалебными отзывами о советской власти, Власьевский ничего не сказал о Бакшееве.

Через два с половиной месяца после выезда из Харбина генерал Власьевский, его сын и их семьи были готовы вернуться в Маньчжурию.