Александр III - Коллектив авторов

шло, каждый день имел свои заботы, свои требования, и во внутренней политике наступило торжество реакции, бюрократия получила первенствующее значение, а общественное неудовольствие росло, и года за три до кончины Александра III стало ясно, что так дальше идти нельзя. Но богатырские силы его были ослаблены нефритом, и уже не было той силы воли, каковая нужна была для решительной, настойчивой работы в новом духе.

2

8 августа 1894 г., меньше чем за три месяца до кончины императора Александра III, я имел продолжительную беседу с цесаревичем Николаем Александровичем. Это было во время призовой стрельбы в Преображенском полку, в самом конце лагерного сбора под Красным Селом. <…>

Накануне, 7 августа, около 5 час<ов> дня, государь посетил наш полк в лагере при Красном Селе. <…> Командир полка великий князь Константин Константинович встретил государя на подъезде, а все офицеры выстроились в одну шеренгу в большом зале офицерского собрания. На правом фланге стали батальонные командиры по порядку батальонов, т. е. цесаревич стоял первым, как командир 1-го батальона, рядом с ним стоял я, как командующий 2-м батальоном, и т. д.

Утром в этот день был большой парад всех войск лагерного сбора, и мы во время парада заметили, что государь производил впечатление больного человека. О болезни государя было уже известно, но когда он вошел в собрание, нам сразу стало очевидно, что он чувствует себя весьма нехорошо. Он не без труда передвигал ноги, глаза были мутные, и веки приспущены. Подойдя к нам, государь остановился против меня и тихим голосом, с расстановкой, с трудом поднимая веки, видимо, стараясь быть любезным, но чувствовалось, как он пересиливал себя, сказал мне: «Вам должно быть очень приятно командовать батальоном в родном полку, вернуться в строй полка после большого перерыва. Вы поступили в академию в чине капитана?» Этот вопрос поставил меня в затруднительное положение: в академию нельзя поступить в чине капитана, а не старше чина штабс-капитана. Государь, конечно, знал это, но в эту минуту упустил из виду. Я ответил, что поступил в академию в чине поручика. Государь медленно провел рукой по лицу и сказал: «Да, что я говорю, ведь в академию нельзя поступить в чине капитана».

Тягостное, но и симпатичное впечатление произвел на меня ответ государя. Видно было, с каким усилием он говорил, стараясь быть любезным и ласковым.

После обхода офицеров государем он и все августейшие особы приняли чай, во время которого шел общий оживленный разговор, в котором государь принимал только малое участие.

Когда государь уехал, мы все с горечью и тревогой обменивались впечатлениями.

На другой день во время беседы с цесаревичем на призовой стрельбе я спросил его, как здоровье государя, и сказал, что вчера все мы заметили болезненный вид его величества. На это цесаревич ответил, что государь уже давно чувствует себя нехорошо, но что врачи не находят ничего особенно угрожающего, но они считают необходимым, чтобы государь уехал на юг и меньше занимался делами. У государя неудовлетворительно действуют почки, и врачи считают, что это в значительной степени зависит от сидячей жизни, которую в последнее время ведет государь. Прежде государь любил физические упражнения, пилил дрова, занимался греблей на большом Гатчинском озере, старался много ходить, разгребал снег с дорожки в саду при дворце.

Но в последние примерно три года он почти прекратил эти занятия, и образ его жизни стал иным. С 9 час<ов> утра начинались доклады министров и главноуправляющих ведомствами, единоличные, с глазу на глаз. Некоторые из них имели по несколько докладов в течение недели. Такой порядок требует от государя чрезвычайного напряжения, внимания, памяти, быстрой реакции на докладываемые дела, чтобы не утвердить доклады без достаточной оценки их.

К этому присоединялись соображения и заботы нравственного значения. У государя окончательно складывалось убеждение, каковое у него было и в бытность его наследником, что правда до него не всегда доходит, по вольным или невольным ошибкам докладчиков.

Когда это убеждение окрепло у государя, у него явилось недоверие к докладчикам, но он, не желая обижать их, прибегал к такому приему: если доклад казался ему недостаточно обоснованным или возбуждал какие-либо сомнения, то государь просил министра оставить доклад у него, приводя какую-либо благовидную причину невозможности решать дело в тот же день.

Эти доклады государь изучал единолично по вечерам и, кроме того, повелел передавать ему отчеты министров и главноуправляющих, генерал-губернаторов, губернаторов, командующих войсками и пр.

Таким образом у государя собирался огромный склад дел, кои он изучал по ночам, ибо весь день уходил на доклады и приемы. Семье государь мог уделять только немного времени, преимущественно во время стола.

Государь уходил к себе около 9 час<ов> вечера и занимался делами в одиночестве. Вследствие настояний императрицы и врачей он дал слово, что будет заниматься только до 3 час<ов> ночи, и приказал своему человеку докладывать ему, когда будет 3 часа, и, если бы государь не прекратил занятий, то камердинер должен был доложить второй раз, после чего он обязан был тушить свет, хотя бы государь и сопротивлялся этому. Иногда между императором и его слугой происходили пререкания, и слуга решительно докладывал, что он имеет высочайшее повеление и должен его исполнить.

В результате такого образа жизни император Александр III мало спал и вел сидячую жизнь, и это, разумеется, крайне неблагоприятно отразилось на его здоровье.

С другой стороны, он сознавал, что ему одному совершенно не под силу разбираться в массе государственных дел, весьма разнообразного, специального содержания, – нужна была помощь.

Государь остановился на мысли иметь несколько помощников, достойных полного доверия, и он выбрал трех: графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова, генерал-адъютанта Оттона Борисовича Рихтера и генерал-адъютанта Петра Александровича Черевина – и просил их помогать ему разбираться в докладах и отчетах.

О. Б. Рихтер говорил мне подробно об этом решении государя. Он рассказал, что все трое были против этого предложения: они доложили государю, что, конечно, постараются сделать все возможное, что в их силах, но откровенно указывали, что подобное решение представляется не только неудобным, но и опасным. При всем желании невозможно будет сохранить тайну в этом деле. Министры, естественно, примут такой новый порядок как знак недоверия к ним: в обществе пойдут разговоры и пересуды, сочтут, что новый порядок есть ограничение самодержавной власти монарха в пользу триумвирата; получится впечатление, что вместо самодержавного монарха Россией правит олигархия. Но государь настоял на своем решении, и оно было приведено в исполнение.

Избранные государем лица отличались безусловной честностью и преданностью государю и России. Министр двора граф Воронцов-Дашков был благородный человек, способностей средних. О. Б. Рихтер имел большой опыт в делах,