Александр III - Коллектив авторов

Александр III был весьма бережлив в расходовании народных денег, и его внимание привлекали даже небольшие расходы в придворном обиходе. Так, государь обратил внимание на значительное количество фруктов, конфет и вообще угощения во время приемов во дворце. Иногда приглашенных было немного, а расход на угощение выводился очень большой. Государь как-то в беседе с К. П. Победоносцевым упомянул, что по случаю небольшого приема, бывшего недавно во дворце, было показано в счете гофмаршальской части множество фруктов, конфет и пр., но что, разумеется, гости не могли уничтожить все это количество. Особенно государь обратил внимание на расход фруктов, считая, что едва ли гости могли съесть по несколько штук. На это Победоносцев объяснил государю, что такой расход возможен. Так, например, он сам съел один апельсин, но взял с собою другой и грушу для Марфиньки – его приемной дочери. Многие гости так делают, привозя детям из дворца какое-нибудь лакомство – как бы царский подарок. Государь не знал этого обычая и успокоился. Я сам держался такого обычая и привозил нашим детям, когда они были маленькие, «царские гостинцы». Помню, как старший сын наш, Николай, узнав, что я еду на царский прием, расспрашивал, что там делается, дают ли там угощение, и просил привезти ему конфет и «колобочек», так называл он небольшие круглые печения, похожие на колобочки из известной детской сказки. Я так и делал. Особенно детям нравились конфеты придворной кондитерской, да и не одним детям. Эти конфеты имели особый вид – это были леденцы, которые изготовлялись из настоящего фруктового или ягодного сока, а не из эссенций. Иногда конфет во дворце не подавали – например, за завтраком в день Крещенья, 6 января; к этому завтраку a la fourchette приглашались офицеры, участвовавшие в крещенской церемонии, в том числе и я получал приглашение, так как, будучи офицером Генерального штаба, я участвовал в расстановке войск при крещенской церемонии.

Я знал, что дети ждут гостинцы, и поэтому, возвращаясь домой, покупал в кондитерской несколько подходящих конфет.

Однажды государь Александр III, гуляя в окрестностях Гатчины, заговорил с крестьянином, который вез в Гатчину метлы. Крестьянин не узнал государя и сказал, что везет метлы на базар. Тогда государь спросил его, почему он не отвезет их во дворец, на это чухонец ответил, что во дворце не дают такой цены, как на базаре, что там надо долго ждать расчета и что все это невыгодно для него. Государь спросил, сколько он желает получить за воз метел, и, узнав, что воз стоит десять рублей, предложил крестьянину следовать за ним во дворец; предупредив, что он служит во дворце, почему метлы будут куплены и деньги уплачены будут тотчас же. Государь указал чухонцу въехать во двор арсенального каре, велел дворцовой прислуге ничего ему не говорить и тотчас вызвал к себе то лицо, которое могло дать ему справку, сколько дворец платит за воз метел. Цифра была названа много выше 10 рублей. Тогда государь сказал, что он купил воз метел гораздо дешевле, приказал принять их немедленно, а крестьянину уплатить сто рублей.

Этот случай, наверно, вызвал где следует своего рода панику, но не знаю, повлияло ли это на упорядочение поставки метел во дворец…

Конечно, нелегко было вести дворцовое хозяйство, обширное и сложное, но многое в нем нуждалось в улучшении. Так, мне рассказывал генерал Лонгин Лонгинович Зедделер, помощник главного начальника военно-учебных заведений, про один оригинальный случай. Зедделер в свое время командовал л<ейб>–гв<ардии> Гренадерским полком и был тяжело ранен в бою 12 октября 1877 г. под Горным Дубняком. В дни полкового праздника, 13 апреля, он, как старейший из командиров полка, сидел во время высочайшего завтрака по правую руку государя. Александр III любил выпить в конце завтрака чашку шоколада, и вот, когда ему был подан шоколад, государь попробовал и резко отодвинул чашку «Не могу добиться, – сказал он Зедделеру, – чтобы мне подавали порядочный шоколад».

Но в придворном хозяйстве бывало и хуже: была не только небрежность, но и недобросовестность, а попытки честных людей искоренить злоупотребления встречали упорное противодействие и иногда кончались им во вред.

В таком большом хозяйстве, как дворцовое, было много служащих, и даже самый строгий контроль не мог устранить злоупотреблений, тем более что и соблазн для недобросовестных или слабых духом людей был велик. Бороться с этим злом было нелегко. Известно, что когда однажды император Николай Павлович потребовал сальную свечу, чтобы смазать нос по случаю насморка, то с тех пор в счетах выводилась ежедневно одна сальная свеча, якобы по требованию государя.

Подобное происходило и при императоре Александре III, о чем мне рассказывал лейб-медик Г. И. Гирш. Когда он начал свою службу при дворе и получил помещение и стол во дворце, то однажды к нему в Петергоф приехали из Петербурга двое-трое его знакомых. Гирш решил угостить их чаем; не имея своего хозяйства, он спросил гоф-фурьера, можно ли сервировать чай для его гостей; тот ответил, что это вполне возможно, и в назначенное время был подан чай с печеньями, фруктами, конфетами и шампанским, чего Гирш вовсе не просил. На его замечание гоф-фурьер ответил, что это уже так установлено, что такие угощения имеют каждое свой номер, что это такой-то и что Гирш, по своему званию, имеет полное право его получать.

Однако через некоторое время гофмаршал граф Павел Константинович Бенкендорф при случае шутя намекнул Гиршу, что он, по-видимому, очень любит фрукты, конфеты, шампанское, так как каждый день ему подается угощение № такой-то. Оказалось, что те, кому это было выгодно, выводили ежедневно в расход на имя Гирша известный № с того дня, как он попросил подать чай для его знакомых.

Помню хорошо и не забуду никогда другой случай. Однажды после высочайшего завтрака в Петергофе при императоре Александре III я зашел к моему товарищу по Преображенскому полку, дворцовому коменданту генерал-адъютанту Петру Павловичу Гессе. Я делал это каждый раз, когда бывал при дворе за городом, так как повидать Гессе иначе было очень трудно по сложным его обязанностям, а мы были близкими друзьями и на «ты».

Я застал Петра Павловича сильно взволнованным. Зная, что у него много дела, и не всегда приятного, я сказал, что не хочу мешать ему, так как, очевидно, ему не до меня, и что я буду у него в другой раз. Тогда Гессе, чрезвычайно деликатный человек, извинился за рассеянность и сказал мне, что он раздражен тем, к чему бы давно следовало привыкнуть. «Вот ты был на