Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

кипеть молчком, пока отец бесстыдно сдувал с неё пылинки и бросался удовлетворить каждый малейший каприз. В первую брачную ночь она прибегла ко всем преподанным мною уловкам, чтобы сделать из минхера Вильгельма мужчину – без особого успеха, ибо, в отличие от лука-порея Боккаччо…

– Боккаччо! – вскричал Лауреат. – Откуда вы знаете Боккаччо?! Это поразительно!

Мэри рассмеялась.

– Даже поразительнее, чем вы думаете, как я скоро объясню. Я собиралась сказать, что в отличие от лука Боккаччо, у которого есть белая головка и зелёный хвост, бедный Вильгельм больше смахивал на псину, кою называл «dachshund[267]», чей хвост отстоит от башки на много шагов и никогда до неё не дотягивается. Однако Кейт каким-то образом ненадолго накрахмалила его, а после подняла такой вой, что мы решили, будто она – Пасифая, изнасилованная быком.

– Боже, мадам! Сперва Боккаччо, а теперь – Пасифая!

– Старый Вильгельм вообразил, что лишил её девственности, и чем больший она изображала ущерб, тем сильнее надувался от гордости. Не прошло и недели, как он заявил Вилли и Петеру, что, поскольку Кэти доставила ему первое за годы удовольствие, он изменил завещание: одна половина имения теперь перейдёт к ней, а другая будет разделена между мальчиками.

Этого транжиры не стерпели, тем паче родитель так расстарался в постели, что его здоровье стремительно таяло – он долго не протянул бы, а они рисковали лишиться наследства. Однако Кейт, коварством будучи весьма похожа на братьев, отлично понимала их замыслы и разработала свои планы.

В этом пункте повествования лицо Мэри утратило неизменное выражение добродушия; понурив голову, она пошевелила соломинкой камешек.

– Тут на сцену выходит Чарли Маттассин, – сказала женщина.

– Ага, – просветлел Эбенезер. – Кровожадный индеец-дикарь.

– Вы говорите так по невежеству, – резко ответила Мэри. – По-моему, вам уже следовало понять, как глупо судить, не зная дела. Чарли Маттассин был моим любовником – и лучшим, какой бывал у женщины во все времена.

Эбенезер зарделся и извинился.

– Чарли Маттассин! – вздохнула она и сузила потупленные глаза. – Не знаю, как описать вам его, чтобы поняли.

– Я уже слышал, что он был сыном дикарского короля, – подсказал поэт, – и с поразительной силой ненавидел англичан.

Мэри кивнула.

– Он был сыном Чикамека, которого если и видывал какой-нибудь белый, то рассказать уж не сможет. Его народ – из Нантикоков, и называет себя «Ахатчвупами»; они живут замкнуто в самых диких углах Дорсетских болот, а своё селение перемещают с места на место.

– Пресвятая Мария! Почему же губернатор их не прижмёт?

– Во-первых, потому что не может найти. Вдобавок их мало, и селятся они обособленно. О них проще забыть, чем выслеживать и убивать, рискуя собственной жизнью и членами. Эти Ахатчвупы никогда не ищут неприятностей, но если англичанин попадает к ним в руки, они либо убивают его, либо калечат хуже евнуха.

– Но разве не опасно брать такого в любовники? – содрогнулся Эбенезер.

Теперь глаза Мэри наполнились слезами.

– Чарли Маттассин был моей первой и единственной любовью. Мне исполнилось сорок, когда я впервые увидела его, и он был не моложе меня, но у нас обоих чувства вспыхнули после первого сношения. Его отец, Чикамек, отправил Маттассина с заданием к другому дикарскому королю, Куассапелагу…

– Куассапелаг! – воскликнул Лауреат и поймал себя на том, что вот-вот раскроет свою связь с тем беглым вождём.

– Да, знаменитый король Анакостина, который впоследствии бежал из тюрьмы. Одному Богу известно, какое злодейство скрывалось за заданием, но то было первое приключение Маттассина среди англичан. Его план состоял в том, чтобы пересечь Залив прямо в каноэ, но не успел он добраться до пролива у Танжер-Саунд, как порыв ветра прибил его к материку, где Дорсет. Мне повезло, я совершала объезд и по случаю двигалась по тропе у берега. Маттассин – тогда у него, конечно, не было английского имени – потерял во время шторма каноэ и, видя, что угодил в английские владения, поклялся убить первого встречного белого и завладеть его лошадью. Он спрятался в придорожных кустах, а когда мой фургон поехал мимо, запрыгнул в него и сшиб меня с сиденья.

Его первой мыслью было снять с меня скальп, но, поразмыслив, он решил сперва изнасиловать. – Глаза Мэри сверкнули. – Улавливаете, господин Поэт? Я была шлюхой в общей сложности двадцать восемь лет. Меня имели тысяч двести раз, плюс-минус тысяча, и почти всегда – разные люди; не было ни сорта, ни габаритов мужчин, каких бы я не познала – в этом могла поклясться, и не было телесных вывертов, какими бы я не владела. Голодранцы и трусы насиловали меня слишком часто, чтобы пересчитать, и я сама не единожды нанималась насиловать молодых людей.

– Постойте, – вскричал Эбенезер. – Это невозможно!

– Не искушайте меня, дорогуша, – с улыбкой предостерегла Мэри. – Знаю, о чём вы думаете, но под дулом пистолета нет ничего невозможного. – Она одновременно и рассмеялась, и всхлипнула. – Я ещё не сказала вам о лучшем: он был невысок, Чарли-то, но крепок и силён мускулами, однако, когда изготовился к делу, я увидела, что орудие труда у него не больше, чем у какого-нибудь жалкого щенка! Клянусь, Маттассин был оснащён вполовину меньше того, что есть у большинства мальчишек ещё в колыбели. Так-то он собирался поругать честь Мэри Мангаммори?! Всё равно что пошел бы с кинжалом топить фрегат!

Я была потрясена его видом до такой степени, что только томагавк умерил мою весёлость, и сопротивлялась не больше, чем пахотная лошадь – нападению мухи. «Кончай с этим, Чарли, – говорю ему я, присочиняя имя, чтобы поддразнить, – а то на дороге меня ждут два охотника и торговец дурманом». После чего он приступил к делу, и святый Боже, ещё не поняв, что стряслось, я уже вопила от радости!

Лауреат нахмурился.

– Я мало искушён в этих материях, но сие представляется несколько non sequitur[268] или каким другим ляпом учёных членов академии.

Мэри ностальгически вздохнула.

– Я знавала массу учёных, но этаких членов – никогда!

– Помилуйте, мисс Мангаммори, вы неправильно меня поняли!

– А вы – меня, – усмехнулась она. – Ибо знайте, сэр, что баба, которая побывала шлюхой двадцать тысяч раз, уже не ребёнок: сыграет Европу, и хоть бы хны. Но подобно слепцу, у которого за неимением зрения отменно развиваются нюх и слух, или глухонемому, научающемуся улавливать звуки глазами и говорить руками, мой Чарли, о чём я не догадывалась, овладел странными и удивительными способами добиваться своего! Так добрая Матушка-Природа погасила свой долг перед ним в духе пословицы: раздела Петра, чтобы одеть Павла.

Эбенезер не вполне оценил уместность высказывания, но главный смысл уловил.