Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– И правда, лабиринт сердца! – покачал головой Эбенезер.

– Именно, – согласилась Мэри со смехом. – И вскорости негодяй заблудился в нём совсем! Чем больше он заботился о материнской чести, тем грубее становился натиск. Она была столь прилежной и успешной ученицей, а святоша дал ей такое прекрасное образование – какая же выйдет тщета, если какой-нибудь скот навяжет-таки ей свою волю, и радости соития отвратят девицу от добродетели! Это соображение овладело им до такой степени, что он не говорил ни о чём другом и, хотя материнские обеты не допускали мысли о прелюбодеянии, святоша не обрёл покоя, пока не разработал самого сурового духовного упражнения…

– Ах, Господи, не говорите!..

Мэри кивнула, сотрясаясь от веселья.

– Это стало лишь естественным завершением всего, что происходило ранее. Одним субботним вечером, когда они преклоняли в молитве колени, он зашёл сзади и набросился на неё; едва мать вскрикнула, как святоша объяснил, что начался последний урок противодействия страстям, и приказал продолжать молиться, как будто она находится в церкви. Хотя мать была очень обеспокоена и не глупа, несмотря на свою невинность, ей показалось лучше угодить ему, чем казаться неблагодарной за всю его прошлую доброту; поэтому она не выразила никаких дальнейших протестов, но лишь надеялась, что тот примет меры во избежание определённых последствий, и снова начала молитву. На словах «Иже еси на небеси» святоша в мгновение ока лишил её девственности и если и думал совершить Онанов грех ради её защиты, то не успел, а на словах «Да приидет Царствие Твоё» была зачата я.

– Боже правый!

– Молитва не продолжилась, ибо в том холодном свете, в котором предстают всем мужчинам вещи после сношения, святоша осознал ошибочность путей своих и выставил мою мать вон. Отсюда было недалеко до проституции, поскольку любовными трюками она уже овладела вполне и исполняла их с той же лёгкостью, с какой диакон гасит свечи, без всякого душевного смятения. Я родилась и выросла в переулках Ньюгейта; ещё до тринадцатилетия мне удалось продать мои первые плоды за два фунта стерлингов джентльмену из Церкви Святого Андрея – и я вышла на улицу с матерью. Это привело её ко второй ошибке – с врачом…

– Не сомневаюсь, что это тоже достойная история, – перебил Эбенезер, – но заклинаю вас говорить ближе к делу, иначе я не успею дослушать.

– Как вам угодно, – хмыкнула Мэри. – Скажу лишь, что её итогом стала моя сестра Кэти, как я – итогом первой, и мать умерла в родах. Мне самой было пятнадцать, и приходилось работать ночи напролёт, чтобы прокормить нас двоих, но я вырастила сестру, как родную дочь, а когда та стала взрослой достаточно, чтобы переносить тяготы, оставаясь юной достаточно, чтобы разжигать похоть в пресыщенных богачах, преотлично свела её с шотландским дворянином, который останавливался в Лондоне, и посвятила в ремесло. Узнав расценки на женщин на плантациях, я перевезла её в Мэриленд, и мы много лет вели наше дело с прибылью. Однако молодая Кейт не испытывала ко мне никакой благодарности за заботу, постоянно изводила и презирала. При каждом удобном случае она строила из себя леди, принимала мои труды как должное и заявляла, будто стала шлюхой по моей вине. Ни один мужчина не был для неё хорош, и если толика утончённости повышает цену блудницы, то быть холодной в постели ей не пристало никак, однако милая Кэти была до того капризной, что часто соблазняла кого-нибудь нанять её, а потом швыряла деньги ему в лицо!

Так вот, на Литл-Чоптанке проживал богатый голландец по имени Вильгельм Тик. Это был славный старый вдовец – круглый, как шар, и ловкий, как жид, а состояние он нажил не выращиванием дурмана, но скотоводством. У этого Вильгельма имелось два взрослых сына – Вилли и Петер; один не стоил гроша, а второй – шиша; дни напролёт они не делали ничего, окромя как хлестали барбадосский ром и гонялись верхом по дорсетским трактам. Здоровые белокурые бугаи – больше хитрые, чем крепкие умом – такая вот пара. А поскольку они знали, что являются единственными наследниками старого Вильгельма, то были рады свести его до времени в могилу – пусть надрывается – и часть наследства промотали заранее. Не приходилось удивляться, что малышка Кейт была у этих джентльменов в большом почёте, настолько они сходились норовом; я, чёрт возьми, предупреждала, что братья – жестокие и бесчестные хамы, которые чаще, чем нет, пропивают её вознаграждение прежде, чем ей достанется хоть пенни; она же не слушала моих советов и ублажала их всякий раз, как им вздумывалось.

Не прошло и года этакой жизни, как мне стал известен её подлинный план: оказалось, старый Вильгельм отлично понимал, что сыновья его – бездельные моты, ни в грош не ставящие старания родителя; после многих раздумий, он поклялся переменить весь свой образ жизни. Вильгельм решил уж больше не умножать состояние, а наслаждаться, пока не помер, тем, что есть, и провести остаток лет за делами, коими мужчины занимаются для удовольствия.

Тут-то Вилли с Петером и обнаружили, что Кэти знать их не хочет, сколько бы её ни подкупали и чем бы ни грозили. И хотя по сей день никто не ведает, как ей это удалось, не прошло месяца, а она уже стала невестой самого минхера Вильгельма Тика, который не представлял, на ком женился! Братья впервые узнали об этом, когда застали её в своём доме подле отца, и тот объявил: «Вилли и Петер, эта девонька – ваша новая мать. Мы любим друг друга всем сердцем, а вы должны ценить и почитать её, как родную, будь та жива».

Так им пришлось поклониться Кэти и поцеловать ей руку, но стоило Вильгельму уйти, как братья накинулись на неё, схватили и принялись допрашивать: «Чего ты наговорила отцу, что ему снесло слабоумную башку?! Хочешь украсть наши деньги и оставить с носом? Что скажет он, когда мы растолкуем, что ты шлюха из Брайдуэла[266] с рубцами от плети на спине, а в Дорсете пересношалась с каждым встречным и поперечным?» Но Кэти только фыркнула на их угрозы, так как дала Вильгельму понять, что является сиротой и девственницей, а била её бессердечная сестра за то, что отказывалась заниматься проституцией. И, стремясь уберечься от вреда, она в свою очередь пригрозила, что если они тронут её хоть пальцем – Кэти сама пожалуется Вильгельму и скажет, что из него хотят сделать рогоносца. Поэтому пришлось им