Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Она принесла из фургона брюки из оленьей кожи, такую же рубашку и индейские мокасины – всё это перебросила Эбенезеру.

– Вот вам, сэр, – хохотнула Мэри и взобралась следом. – Это вещички молодого кавалера с Абако[264] по имени Том Рокахомини, который живёт в Гам-Суомп. Прошлой ночью ему пришлось быстро проститься с нами, когда подступил отряд Вивашей[265]. Надевайте.

– Не знаю, как вас благодарить, – сказал Эбенезер, ожидая её ухода. – Вы чуть ли не первая добрая душа, какую я встретил в Мэриленде.

– Поторопитесь, – призвала женщина. – Смерть как хочется взглянуть на вашего брата, у которого из стиха к стиху одна любовь на уме.

Лауреат с превеликим трудом убедил её покинуть гору початков и дать ему одеться. Мэри столь решительно вознамерилась удовлетворить любопытство, что все старания поэта были бы абсолютно тщетными, не развлеки её пуще его необычайная скромность.

– Мадам, простая правда состоит в том, что я девственник и собираюсь таковым остаться. Ни одна женщина на моей памяти не видела моего тела.

– Матерь Божья! – вскричала мисс Мангаммори. – Я выплачу вам стоимость двухсот мер табака за право быть первой – столько стоит одна моя девочка!

Но поэт отклонил предложение, и с трепетом, а также с улыбкой, женщина наконец выбралась из початков.

– Хоть расскажите об этом подробнее, раз я вам услужила. Быть может, вас обделила природа, и вы стыдитесь?

– Я такой же мужчина, как остальные, – чопорно молвил Эбенезер, – и полностью признаю, мисс Мангаммори, что нахожусь перед вами в долгу. Я просто терпеть не могу нарушать собственные обеты, иначе из благодарности обратился бы к вашим профессиональным обязанностям.

– Ах, будет, сэр, вам не пристало такое бахвальство! Вы, может, и такой же мужчина, как остальные, но не воображайте себя ровней моим профессиональным обязанностям! – Она так расхохоталась, что ей пришлось сесть на земляной пол конюшни. – Я знавала дикаря, страшнее которого вы и представить не сможете. Вот он был подходящим мужчиной для моих профессиональных обязанностей! Вы, наверное, слыхали, что бывает с человеком, когда его вешают? Ну так вот, сэр, когда несчастного Чарли вздёрнули за убийство моей сестры – у меня до сих пор слёзы, как вспомню его…

– Скажу вам, мисс Мангаммори, что это выходит из ряда вон! – Эбенезер закончил одеваться и выбрался из кукурузы. – Как звали этого индейца?

Но Мэри ответила не сразу, ибо вид поэта поверг её в новый приступ веселья. Лауреат в самом деле являл собою необычное зрелище: индейский наряд был слишком мал для его высоченного каркаса и выглядел причудливо вдвойне из-за контраста с английскими чулками.

– Мне показалось, вы назвали его «Чарли», – произнёс Эбенезер с максимальным достоинством, на какое был способен. – И я задумался, не слышал ли о нём прежде?

– О, Чарли Маттассине знают все, – ответила Мэри, когда восстановила дыхание. – Среди тех, кого он поубивал, была моя сестра Кэти, Мореходная Шлюха Дорсета.

– Пресвятая Мария, это поразительно! Негодяй убивает вашу сестру, а вы говорите о нём чуть ли не с обожанием! И что за мореходная шлюха? Святые угодники!

– Так её называли, и упокой Господь её ревнивую душу. Я не держу на неё зла за то, что свела с ума моего Чарли.

Далее Мэри не оставалось ничего другого, как только поведать Эбенезеру историю гибели сестры от рук Чарли Маттассина – рассказ, который Лауреат, несмотря на острое желание найти Берлингейма, согласился выслушать как потому, что был обязан рассказчице спасением, так и потому, что признал в убийце того самого неисправимого индейца, который поведал отцу Томасу Смиту о мученичестве Джозефа Фицмориса. Он придвинул деревянный ящик, чтобы усесться, и полумашинально потянул рукава рубашки, как бы подгоняя под себя. Мэри Мангаммори предпочла сидеть на земле, но потрудилась привалиться спинищей к стене конюшни, а уж потом заговорила.

– Женщины – они как кошки, – заявила она, – и если сказать им, что чего-то заполучить нельзя, то те перевернут землю и Небеса, лишь бы это приобрести – особенно, когда в деле замешана любовь. Помоги Бог мужу, который угождает каждому жениному капризу: со свадьбы не пройдёт и двух лет, как ему наставят рога! Как написал один ваш поэт:

Когда старик возьмёт молодку греть постель,

Рога в приданом принесёт мадмуазель.

– Неплохо сказано, – признал Эбенезер, – хотя я не вижу связи с вашей историей.

– У сестры моей Кэти был как раз такой муж, и она задумала его разорить, но угодила в собственную ловушку, – вздохнула Мэри. – Кейт была мне больше дочерью, чем сестрой. Наша мать отиралась на улицах у Ньюгейтского рынка и за тридцать лет блуда совершила всего две ошибки: первой было довериться священнику, а второй – врачу.

Эбенезер подивился подобному цинизму столь милосердной особы, как его благодетельница.

– Неужто вы не доверяете никому?

Пожав плечами, Мэри ответила:

– В чём доверять – вот вопрос, правда? Так или иначе, я не питаю к ним злобы: если лис схватит курицу, то сожрёт её, а если мужчина получит власть над женщиной, то покроет её. Мать была голодающей сиротой, выпрашивала еду на улицах. Ей не было и тринадцати, как на неё уж покусилось столько мужиков, что она умолила приходского священника дать ей убежище, и тот взял её в судомойки. Святоша был отъявленным пуританином, и не проходило вечера без того, чтобы он не призывал её в свои покои, дабы поразглагольствовать о Лабиринте Сердца, Первородном Грехе и Червоточине в Розе. Во укрепление девицы против плотских желаний мужчин, он создал духовные упражнения, в ходе одного из коих раздевался перед ней и заставлял сжимать себя, словно священную реликвию, одновременно читая молитву против соблазнов плоти. Он весьма пёкся о её девственности и в то же время сомневался в материнской силе и честности; по этой причине воскресными вечерами ей приходилось исповедоваться во всех похотливых мыслях, пришедших в голову за неделю, после чего святоша проверял, по-прежнему ли она невинна, как утверждает.

– То был лицемерный подлец! – заявил поэт.

– Наверное, да, – равнодушно сказала Мэри. – Он был на удивление добрым и кротким служителем, гордостью прихожан, и вырастил мою мать как члена семьи. Мне сдаётся, святоша не усматривал зла в том, что делал. К тому времени, когда матери исполнилось пятнадцать, и она всё ещё оставалась девственницей, он успел так вышколить её в смысле сопротивления пламени похоти, что они вдвоём могли часами просиживать обнажёнными на его кушетке и обмениваться всеми возможными ласками, беседуя при этом о самых возвышенных и наставляющих в духе материях. Мать говорила, что