Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

стыд из-за глупой потери. Когда спустя какое-то время он осмелился оглядеться, то увидел, что за ближайшим столом сидит Генри Берлингейм, курит трубку и наблюдает за кутилами у стойки.

– Генри! – позвал убитый горем Лауреат.

Берлингейм тотчас развернулся.

– Не «Генри», Эбен – меня зовут Тим Митчелл. Я нашёл тебя лежащим на полу.

Поэт сел и покачал головой.

– Ах, Генри, Иисусе Христе, что я натворил? И это после твоих предупреждений!

Берлингейм улыбнулся.

– Отвечу, что ты осуществил невинное Правосудие.

– Ради Бога, не смейся надо мной! – Он зарылся лицом в ладони. – Хоть бы я оставался в Лондоне!

– Разве старый Эндрю даровал тебе власть поверенного? Если нет, то ты не имел права делать подарки.

– Не должен был, но сделал, – ответил Эбенезер. – Я отписал его имение и всё моё наследство этому вороватому бондарю!

Берлингейм пыхнул трубкой.

– Это глупый поступок, но что сделано, то сделано. И каково оно быть нищим вроде меня?

Поэт не смог ответить сразу. На глаза его навернулись слёзы, и он понурил голову.

– Это было и приданое Анны, половина… Я передам ей мою часть дома на Пламтри-стрит и вымолю прощение, но что скажет отец?

– Погоди, – вступил Берлингейм, – не читай отходную, пока пациент ещё не совсем помер. Что нам известно об этом Уильяме Смите? Он ушёл, когда ты грохнулся в обморок.

– Он – негодяй, иначе бы не воспользовался моей невинностью.

– Это доказывает лишь то, что он – человек, как ты поймёшь. По-твоему, не тот ли это Уильям Смит, к которому мы приехали?

– Как такое возможно, ведь он же простой бондарь? Я слышал его историю от Сьюзен Уоррен у Митчелла.

Но Берлингейм нахмурился.

– Не так-то прост этот Смит, и она тоже, но Бог знает, кто они такие; хитрец хитреца видит издалека. Не удивлюсь, если выяснится, что он-то нам и нужен – тайный агент лорда Балтимора.

– Да хоть бы и губернатор Провинции, какая разница? – мрачно спросил Эбенезер. – В любом случае Молден принадлежит ему.

– Возможно, возможно. А может быть, он станет разумнее, когда узнает о нашей миссии.

Эбенезер мигом просветлел.

– Боже мой, Генри, ты в это веришь?

Берлингейм пожал плечами.

– В мире нет ничего невозможного. Предоставь дело мне, и я выясню, что получится. Тебе же пока лучше считать, что ты без гроша, как вполне может оказаться в действительности, и ничего не говори о нашей надежде. Утопи потерю в спиртном, как поступают многие мужчины.

Тут воскрешение Лауреата заметили другие завсегдатаи, которые, будучи весьма далеки от желания издеваться, пригласили его выпить за их счёт.

– Они ещё не знают о моей утрате? – спросил он у Берлингейма.

– Как же, знают. Некоторые были в курсе с самого начала и только потом выяснили, что она произошла случайно.

– Каким же простофилей они считают меня!

Генри снова пожал плечами.

– Меньше – святым и больше – человеком. Ты ведь пойдёшь им навстречу?

Эбенезер было поднялся со скамьи, но тут же в отчаянии рухнул обратно.

– Нет, Господи Боже, как же мне стоять столбом и пить, когда я проворонил мой Молден?! Мне бы не стакан, а пистолет!

– Твоя потеря – урок, – ответил друг, – но не мне его преподавать. – Берлингейм поднялся со стула. – Что ж, теперь ты безземельный, как я – напьёшься, как я собираюсь?

Поэт всё ещё колебался.

– Боюсь спиртного, как боюсь лихоманки, лекарств и снов, которые изменяют восприятие. Человек должен видеть мир, как он есть, к добру или к худу.

– Друг мой, ты ни разу не удостаивался этого блага. С чего бы рассчитывать на него нынче?

– Сие немилосердно! – возразил Эбенезер. – Я просто никогда не напивался.

– Ты и безземельным голодранцем не был, – парировал Генри. – Впрочем, поступай, как знаешь.

Он отвернулся от друга и в одиночестве направился к стойке, где завсегдатаи привычно приветствовали его как Тима Митчелла. Эбенезер же, чьи возражения были более упреждающими, нежели искренними, вскоре присоединился к нему – не только потому, что потеря была слишком мучительной, чтобы осмысливать её трезвым умом, но и по причине не вполне хорошего самочувствия. Было ли дело в пускаемых кобылой ветрах, в тревоге за отца Смита, с которым Генри обошёлся дурно, или – что казалось наиболее вероятным – в том самом периоде «акклиматизации», которую переживали все вновь прибывающие в колонии и от которой скончалась мать, с желудком было неладно с утра, а лоб немного разогрелся с полудня.

– Эге-гей! – выкрикнул плантатор при виде его приближения. – Вот, наконец, и наш Иисусик-Лауреат!

В его тоне не было никакого зла; приветствие подхватили другие, освободившие место и зашедшие так далеко, что поклялись буфетчику уйти гуртом, если их новому товарищу сей же час не нальют бесплатного рома.

У поэта увлажнились глаза от подобной сердечности.

– Вы, друзья, видите не Лауреата, каким ему следует быть, – заговорил он с некоторым трудом. – Нет, это самый что ни на есть король дураков, и тем не менее вы учтивы со мной, как с человеком разумным. Этого я не забуду.

Берлингейм с интересом поднял взгляд в начале этой речи, но разочаровался к концу.

– Одна глупость ещё не делает глупцом, – ответил кто-то.

– Подарок был глупый по-королевски, – изрёк другой, – а вы получили в обмен королевскую нужду. По-моему, квиты.

Эбенезер выпил ром и ему налили ещё.

– Беднее на состояние и мудрее на грош? – Он мотнул головой. – Не вижу сделки.

– Тем не менее, так и бывает, – сказал Берлингейм с акцентом, подобающим Тимоти Митчеллу. – Если не поступить вовремя, то обучение в колледже Жизни обходится дорого. К тому же ты находишься в уважаемом положении.

– В уважаемом?! – вознегодовал Лауреат. – Если ты хочешь сказать, что я пока ещё не главный осел в мире, то я согласен, но уважать тут нечего!

– Выпей, и я объясню, – улыбнулся наставник, а когда Эбенезер подчинился, продолжил: – Каков твой удел, если не удел человека?

– Не иначе, мне туманит голову ром, – перебил его поэт, – ибо в этом замечании я не вижу ни смысла, ни поэзии. – В завершение сказанного он, к веселью новых друзей, рыгнул и потребовал новый стакан.

– Я хочу сказать, что ты заново разыгрываешь историю Адама, – продолжил Генри. – Ты возложил огромные надежды на свою невинность и потому утратил рай земной. Я даже разовью метафору: твоё приключение не только оставило тебя без крова, но ты, подобно Адаму, впервые наелся от пуза познанием и опытом; ты уж впредь не сорвёшь лёгкий плод, дабы усладить потроха, а будешь зарабатывать хлеб в поту вины, как делает масса людей. Отец твой, насколько я его знаю,