Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Зрители свистели, хлопали соседей по плечу, щипали жён друг друга и собирали или делали ставки. Эбенезер продолжил стоять, поражённый судопроизводством и занятый поисками в своём словаре наиболее едких выражений, ибо вознамерился дать публичную отповедь не только истцу и судье, которые явно пребывали в сговоре, но и аудитории за её недостойное поведение. Однако не успел он составить речь, как место заняли следующие тяжебники, и его внимание отвлеклось тем фактом, что одним из них – очевидно, ответчиком – выступал спутник Сьюзен Уоррен, с которым судья, похоже, был на короткой ноге.

– Чего тебе надобно, Бен Спурданс? – осведомился судья, и Эбенезер вздрогнул: он вроде бы слышал это имя, и несомненно – от Сьюзен, но не помнил, в связи с чем.

– Спросите лучше его, – прорычал Спурданс, указывая на крепкого старика, занявшего место истца.

– А вы кто будете? – обратился к тому судья.

– Уильям Смит, Ваша Честь, – ответил старик. Поэт снова вздрогнул.

– И что у вас за лживые претензии к старине Бену Спурдансу? – спросил судья, и при втором упоминании Эбенезер вспомнил, где слышал имя: капитан Митчелл, когда они расставались, повелел «сыну» искать Сьюзен Уоррен в доме некоего Бена Спурданса, который назвал «логовом шлюх и воров».

Однако ему предстояло удивиться сильнее, ибо на вопрос суда Смит ответил, что по прибытии в Провинцию года четыре тому назад ему пришлось пойти к ответчику в кабалу, поскольку все деньги он потратил в пути на лечение больной дочери, и срок договора совсем недавно истёк.

«Ну и ну! – изумился Лауреат. – Так это вовсе не тот, кого мы ищем, а несчастный, безгрешный отец Сьюзен Уоррен, о котором она рассказывала!» Эбенезер сердито подивился тому, что дочь водится с ответчиком. Тем временем Уильям Смит продолжил излагать свою жалобу: он заявил, что верно прослужил Спурдансу четыре года в качестве бондаря и кузнеца, но когда срок службы вышел, Спурданс отверг условия соглашения, а именно – передал ему всего полтора акра земли (причём скверной земли, полной камней и размывов) вместо оговорённых двадцати и заявил, что тот может вешаться, если желает большего.

«Бедняга!» – посочувствовал Эбенезер. Он тем более приготовился выступить с речью, но счёл за лучшее дождаться полной истории злоключений Смита.

Ответчик же показал, что в целом истец изложил всё правильно, но только он, Спурданс, не говорил Смиту вешаться ради большего.

– Я сказал старому козлу засунуть его акры в жопу и оставить меня в покое, – заявил тот.

«Боже, он даже признает вину!» – подумал Эбенезер.

Судья недобро прищурился на истца.

– Сэр, вы пытаетесь лгать Суду?

– Возможно, всё было и по его слову, – признал Смит, – хотя мне помнится, он сказал: «Иди вешайся, если хочешь ещё».

– Ну, и кто прав-то? – вопросил судья.

– Было сказано «засунь», – заладил Спурданс.

– Нет, «вешайся», – упёрся Смит.

– «Засунь»! – крикнул Спурданс.

– «Вешайся»! – крикнул Смит.

– Засуньте, – распорядился судья, призвав ударом молотка к тишине. – У твоего приятеля, Бен, защитник скользкий, – обратился он к ответчику. – Где твой?

Спурданс шмыгнул носом в сторону атторнея-обвинителя – пухлого коротышки в чёрном костюме, какие часто носят квакеры.

– Мне не нужны для защиты лжецы вроде Ричарда Соутера.

– Тогда вызывай первого свидетеля, и будем продолжать.

Никто, кроме Эбенезера, не нашёл ничего странного в том, что первой выслушают сторону не обвинения, а защиты; когда же он увидел, что место свидетеля Спурданса заняла Сьюзен Уоррен, его удивление сменилось полным недоумением.

Впрочем, показания Сьюзен были настолько невероятными, что превзошли всё услышанное прежде. Она заявила, что бежала в Мэриленд под покровительство некоего любезного капитана Митчелла из графства Калверт, стремясь избавиться от инцестуозных домогательств отца, который преследовал её, как похотливый козёл!

– Тогда он прокрался на сам корабль, – продолжила Сьюзен, – и пустил все свои деньги на подкуп капитана Митчелла. Он хотел, чтобы капитан выступил сводником и доставил меня прямо в его злые руки, чтобы растлевать от бака до юта!

Зрители, хотя и поприветствовали появление Сьюзен похабными репликами, теперь прониклись к ней явным сочувствием; они одобрительно зашумели, услышав, что попытки отца подкупить её опекуна, оказались тщетными и ему, как следствие, пришлось продаться Спурдансу.

– Добрый Бен и взял-то его только из милости ко мне, – заявила она, – и это была дурная сделка, на которую я его подбила, потому что отец попрал её в конце. Он оказался бездельником и низким хамом, в точности как я и боялась; мистер Спурданс из чистого христианского милосердия выделил ему полтора акра, не будучи должен и пердка судового мастера. Он мой отец, увы мне, но клянусь, я была бы рада увидеть мерзавца у столба – пускай ему выбьют паскудство из поганых костей!

Судья сердечно похвалил Сьюзен и без дальнейших проволочек отверг ненадёжное жюри, объявив себя готовым признать истца виновным во лжи и безделье, но не успел он огласить официальный вердикт, как Эбенезер, который вскочил на ноги и трепетал от ярости всю последнюю часть показаний Сьюзен, распрямился на травянистом склоне во весь рост и крикнул:

– Остановитесь! Я требую прервать этот возмутительный процесс!

Сьюзен ахнула и отвернулась, толпа принялась галдеть и швырять веточки, однако судья взревел громче и трахнул молотком.

– К порядку! К порядку, чёрт вас возьми!!! Ну, а вы-то, во имя Антихриста, кто такой и почему препятствуете отправлению правосудия сим судом?

Увернувшись от ветки, Эбенезер заметил, что по верхнему краю амфитеатра к нему спешит Берлингейм, который отчаянно машет, заклиная утихомириться. Но негодование Лауреата было не так-то легко смирить; на самом деле, соответствие текущей ситуации тому, о чём они с Генри недавно спорили, заставило его ещё сильнее хотеть высказаться, особенно, когда он увидел своего бывшего наставника среди аудитории.

– Ваша Честь, я Эбенезер Кук, Поэт и Лауреат всей этой Провинции милостью Чарльза, лорда Балтимора, и я решительно возражаю против готовящегося вердикта, который есть карикатура на правосудие и пятно на щите мэрилендских законов!

«Правильно!» – крикнули некоторые. Другие же завопили: «Выдворите паписта!» Как только заявление было сделано, Эбенезер увидел, что Берлингейм резко остановился, ударил себя по лбу и, пожав плечами, присел на месте.

– Ну-ну, – глумливо ухмыльнулся судья, – вердикт не настолько плох. – Он откровенно подмигнул собранию. – Лучший, какой смог позволить себе старина Бен Спурданс.

Тревога Берлингейма отразилась на самоуверенности Лауреата, но отступать было поздно; сомнения добавили ярости в его тон.

– Сэр, вы не знаете, над кем насмехаетесь! Зубоскалы бо́льшие и чернейшие, чем вы, бывали повержены, ужаленные гудибрастиком! Итак, угодно ли вам явить правосудие тому вон бедняге истцу, несправедливость к которому вопиет к Небесам о возмездии,