Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

не на что спорить, – ответил Эбенезер, – а если бы и было, ты сам не решился бы ставить, поскольку у слова, которое я назову, нет никаких подобий. – Тут поэт осенила мысль поприятнее, – погоди, как далеко тот паром, о котором ты говорил?

– Думаю, ещё миль пять или шесть.

– Тогда давай поспорим на езду, если не возражаешь. Коли не сумеешь зарифмовать мою строчку, то пойдёшь пешком до самой кембриджской переправы, а если сумеешь, то пойду я. Идёт?

– Славное пари, – весело сказал Берлингейм. – Добавлю: проигравший не просто отправится пешком, а зашагает вслед за старой кобылой, которая к полудню постоянно пускает ветры. Это будет изюминка для победителя!

– Договорились, – согласился поэт. – Начнём испытание. Я называю строчку, а ты рифмуешь. Учти, это будет не гудибрастик, а идеальное соответствие.

– «Mosquito»[229]? – спросил Берлингейм. – А я скажу: «incognito»[230].

– Нет, – улыбнулся Лауреат. – И не «literature»[231].

– О, это было бы bitter-that’s-sure[232], – рассмеялся наставник.

– И не «misbehavior»[233].

– Спасибо, Savior[234]!

– И не «importunacy»[235].

– Это было бы lunacy[236]!

– И не «tiddlywinks»[237].

– От него тебе мало пользы, methinks[238]!

– Не «galligaskins»[239].

– Разве я askin’[240]?

– Не «charlatan»[241].

– Тонко, как tarlatan[242]!

– Не «Saracen»[243].

– Это было бы embarrassin’[244]!

– Ни даже «autoschediastic»[245].

– Оно уж точно fantastic[246]!

– И не «catoptromancy»[247].

– Не так уж fancy[248]!

– Не «procrustean»[249].

– Я should bust thee one[250]!

– Это и не «Piccadilly bombast»[251].

– Тебя sick-o’-filly-bum-blast[252]!

– И не «Grandma’s visit»[253].

– Тогда, дорогой мой, what is it[254]?

– Это «месяц», – ответил Эбенезер.

– «Месяц»? – вскричал Берлингейм.

– «Месяц», – повторил Лауреат. – Найди мне рифму к слову «месяц». «Август – восьмой в году месяц».

– «Месяц»! – сказал Берлингейм ещё раз. – Но это всего лишь один слог[255]!

– Верно, тогда будет легко, – улыбнулся Эбенезер. «Август – восьмой в году месяц».

– «Август – восьмой в году месяц». – Берлингейм, порывшись в лингвистической памяти, начал выказывать некоторое беспокойство.

– Только теперь без коверканья, – предупредил Эбенезер. – Не говори: «Кто отрицает, тот – плесень», – или: «Если не так, то повесься», – это не пойдёт.

Берлингейм вздохнул.

– И никаких гудибрастиков, значит?

– Нет, – подтвердил Эбенезер. – Нельзя сказать: «Август – восьмой в году месяц, ведь их не мильён и не десять». Бен Оливер однажды попытался провернуть такое в «Локетс» и был мгновенно дисквалифицирован. Мне нужна чёткая и естественная рифма.

– Да есть ли она? – воскликнул Берлингейм.

– Нет, – объявил поэт, – как я и предупреждал перед пари.

Генри принялся так тщательно рыться в памяти, что на лбу выступил пот, но через двадцать минут ему пришлось сдаться.

– Я сдаюсь, Эбен, ты уложил меня на лопатки.

С великой неохотой, под победную улыбку своего протеже, он спешился и, заняв место позади престарелой чалой, приготовился принять отвратные последствия игры.

– В будущем, Генри, – нагло посоветовал Эбенезер, – не соревнуйся с поэтами на их поле. Если позволишь сказать откровенно, дара языка удостаиваются лишь немногие, и, хотя не иметь его – позор невеликий, глупо притворяться, будто он есть, когда его нет.

Разродившись сей необычной отповедью, Эбенезер, чрезвычайно довольный, замычал что-то под нос. На первом же лёгком подъёме пути чалая кобыла, уже утомлённая, шумно пустила от усилия ветры. Берлингейм издал звучный стон и с отвращением выкрикнул:

– Что же это за бедный словарь, где нет ни существительного, ни глагола для соответствия «onth» в «August is the Year’s eighth Month»[256]?!

– Не наговаривай на язык, – начал поэт, – он поистине в наивысшей степени восхитителен…

Эбенезер замер, как и Берлингейм с чалой. Оба настороженно уставились друг на друга.

– Неважно, – рискнул Эбенезер. – Испытание завершено.

– О, нет, сэр Лауреат! – расхохотался Генри. – Моё-то завершено, а твоё только началось! А ну-ка слезай, да поживее!

– Но ведь «onth» не английское слово, – возразил Эбенезер, тем не менее спешиваясь. – Что оно означает?

– Цыц, – сказал Берлингейм, вновь взбираясь на своего молодого мерина. – Насколько я помню, мы не задавали значения в качестве критерия. «Для соответствия „onth“», – вот что я сказал: «onth» – объект соответствия. Объектами глаголов являются существительные, существительные – слова. Становись за своей чалой!

Эбенезер вздохнул, Берлингейм покатился со смеху, чалая кобыла ещё раз пустила ветры, и путешественники продолжили путь в Кембридж. Берлингейм энергично распевал:

До чего хорош Словарь:

От и до его обшарь —

Ко всему найдёт рифму приличную

Славный Сын Капитана Митчелла!

Глава 27. Лауреат утверждает, что правосудие слепо, и, вооружённый этим принципом, улаживает разбирательство

По прибытии к переправе через Чоптанк Берлингейм объявил приговор Эбенезера исполненным; он заплатил шиллинг за обоих и ещё один – за лошадей, после чего путники заняли места на парусной шаланде для двухмильного плавания в Кембридж.

Берлингейм указал через пролив на несколько разбросанных строений, еле видных на дальнем берегу.

– Вон там находится администрация графства Дорсет. Когда твой отец в последний раз видел это место, тут был только плантаторский погрузочный пункт.

Эбенезер, измученный испытанием, не стал скрывать сколь разочарован.

– Я понимал, что это будет не английский Кембридж, но, признаться, не ожидал такого свинства. Что тут воспеть в эпических стихах?

– Кто знает, из каких хибар состояла настоящая Троя, да и кому какое дело? – ответил друг. – Гений поэта состоит в преодолении своего материала, и не надобного особого красноречия, чтобы сказать: чем жальче предмет, тем существеннее должно быть преодоление.

На это Лауреат прицокнул языком и сказал:

– Сдаётся мне, в конечном счёте иезуит тебя пересилил: ты взял в плен его тело, а он переделал твой Разум.

Берлингейм ощерился на эту колкость, потому что Эбенезер выговаривал ему не первый раз на дню.

– Плохо, что ты защищаешь священника, – упрекнул он тихо, чтобы не услышал паромщик. – Мы служим делу не Папы, а Балтимора: делу справедливости.

– Так-то оно так, – согласился поэт, – но кто может сказать, чьё дело справедливо? Правосудие слепо.

– Но не люди. А что касается правосудия, то его слепота – слепота безразличия, а не невинности.

– Это я отрицаю, – беззаботно сказал Эбенезер.

– Ты стал чересчур придирчив!

– Тебе почти сорок, а мне всего двадцать восемь, – заявил Лауреат. – Опытом же ты старше меня, как минимум, втрое, но несмотря на мою невинность – нет, именно из-за неё – я считаю себя не менее сведущим, чем ты в вопросах Справедливости, Истины и