Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

острее! – зааплодировал поэт. – Лучше, чем написал бы Том Трент, даже если бы ему помогал Дик Мерриуэзер! Но гудибрастика так и нет. «Ругаться» – «драться»; «ругаться» – «достаться».

– Сдаюсь, – сказал Берлингейм.

– Тогда подумай над этим:

Мы со Слугою стали ругаться

И разругались до яростных Танцев.

«Ругаться» – «танцев». Вот гудибрастик!

Берлингейм скривился.

– Какая-то трескотня и перезвон!

– Именно! Чем больше трескотни, тем лучше двустишие.

– А, ясно! – вскричал наставник. – Тогда что скажет Лауреат вот на это?

Мы со Слугою стали ругаться:

Мне рыжий иль серый конь должен понравиться.

– «Ругаться» и «понравиться»? – воскликнул Эбенезер.

– Разве не звенит, словно латунные колокола Аида?!

– Нет, так не годится! – уверенно покачал головой поэт. – Я думал, ты уловил суть, но для того, чтобы звенеть, слова должны иметь некоторое сходство. «Ругаться» и «понравиться» – корабли из разных океанов: они не могут столкнуться, а мы ищем столкновения.

– Тогда вот так, – предложил Берлингейм.

Мы со Слугою стали ругаться,

Чья очередь быть с Бочоночком страстным.

– «Бочоночек»?! «Бочоночек», говоришь? – Эбенезер побагровел. – Что ещё за бочоночек?! Что ты с ним делаешь?

– Это гудибрастик, – с улыбкой ответил Берлингейм. – Я в него ссу.

– Проклятье! – Лауреат натужно рассмеялся. – Обоссаться от твоего гудибрастика, в жизни такого не слышал!

– Хочешь послушать ещё? – спросил Генри. – Я прилежный ученик, когда речь идёт о трескучих рифмах.

– Нассать на это, – заявил поэт. – Твой урок окончен!

– Нет, я только вошёл во вкус! Возможно, я и сам когда-нибудь займусь стихотворчеством, потому что, похоже, это не то занятие, от которого можно надорваться.

– Но ты же знаешь присловье, Генри: «Поэт рождён, не сотворён».

– Да ладно! – фыркнул Берлингейм. – Не тебя ли сотворили Лауреатом прежде, чем ты написал приличный стих? Готов поспорить, что зарифмую наилучшим образом, если надумаю сунуться в это дело.

– Никто не знает о твоих многообразных талантов больше, чем я, – уязвлённо произнёс Эбенезер. – Но у подлинного поэта нет никаких иных дарований.

– Давай, испытай меня, – вызвался Генри. – Назови мне что-нибудь и послушай, как я рифмую.

– Отлично, но поэзия есть нечто большее, чем верно подобранные слова. Я брошу тебе строчку, а ты сочинишь вторую.

– Бросай твои строчки – увидишь, какую выудишь рыбину!

– Держись, – предупредил Эбенезер, – так как я начну с трудной: «Тогда Сэр Рыцарь бросил Дом».

– Это из «Гудибраса», – заметил Берлингейм, – но я забыл рифму Батлера. «Дом…», «дом…» – а, ничего сложного:

Тогда Сэр Рыцарь бросил Дом,

Ничуть не пожалев о том.

– Слишком похоже, – сказал Эбенезер. – Выдай нам гудибрастик.

– Я челюсть вывихну от твоих гудибрастиков! Но хочешь перезвонов – так и быть, я оставлю тебя без ушей:

Тогда Сэр Рыцарь бросил Дом,

Скача, как оглашенный, вон.

Ну как, резануло?

– Заполняет пробел, – признал Эбенезер. – Но разница между поэтом и пижоном состоит именно в том, что последний заделывает бреши, будто судостроитель, конопатящий их лишь с тем, чтобы судно держалось на плаву. Первый же подходит к сути, как мужчина к деве: он заполняет дыру, но энергично, деликатно и заботливо; в его заделке присутствует не только практичность, но также красота и восторг.

– Помилуй, друг мой, – произнёс Берлингейм, – твоими устами словно боги высказываются! Молю, скажи же: чем Лауреат-Поэт заполнит дыру, которая зияет, словно адская бездна?

Эбенезер ответил:

– Её заполнил Сэм Батлер посредством мудрой – обрати внимание на искусство – коллизии:

Тогда Сэр Рыцарь бросил Дом,

И выехал Полковнико́м.

– Остановись! – вскричал Берлингейм. – Это уж слишком! «Полков-ни-ко́м»! Это подделка – химера, да! Надо же, «Полков-ни-ко́м»! Почему мистер Батлер, если он был так очарован неестественными конструкциями, не назвал это «скитайством», как следовало бы, и не рифмовал оттуда?

– И правда, почему нет? Как ты зарифмуешь «скитайство», Генри?

– Сдаюсь, – ответил Берлингейм с очевидным смирением. – Первую строчку могу придумать: «Сэр Рыцарь двинулся в скитайство», – но не могу зарифмовать эту чёртову штуку.

Путники переглянулись.

– Довольно, – пробормотал Эбенезер, – урок окончен.

Но Берлингейм внезапно пришёл в восторг от своего непреднамеренного coup de maître[227]; он продолжил театральной декламацией из седла:

Сэр Рыцарь двинулся в Скитайство,

Алкая адских Негодяйствий,

Под действием Надежд вечновесняйских,

Через Зимяйства и Летяйства,

(Что видно из его же Журналяйства,

Да и таких же Ежедняйств,

Не говоря про Ночевяйства)…

– Уймись! – приказал поэт. – Не развивай этот доггерел, Генри, пока я не выблевал на дорогу завтрак!

– Прости, – расхохотался Берлингейм. – На меня нашло вдохновение.

– Ты насмехался надо мной, – негодующе добавил Лауреат. – Не кичись пустяковым достижением: мы – поэты – напишем страницу такого в пятьдесят раз лучше! Ясно, что у тебя есть определённые способности складывать слова, но не воображай, будто сможешь зарифмовать любое слово из языка Матери-Англии, ибо поэт назовёт тебе вокабулы, которые не имеют подобий.

– Ха! Ох, ты! Ха! – вскричал Берлингейм, внезапно возликовав. – У меня вылупились ещё стихи! Боже, они осаждают мою фантазию, как поросята сосцы Порции!

О, Муза, дай мне Краснобайства

Воспеть чтоб Сэра Зимовяйства,

Его Двояйства и Трояйства,

Его Задяйства, Передяйства;

Воспеть его Позавчерайства,

А заодно и Сегодняйства,

Внутри-снаружные Вещайства,

И долго-краткие Вещайства,

И даже вечные Вещайства,

И тёмно-светлые Вещайства,

Его Мамайства и Папайства,

Его Сестряйства и Братайства,

И сине-красные Пимпернеляйства[228],

И много женского Вещайства…

– Ты меня не любишь! – озлобленно сказал Эбенезер. – Не желаю слушать!

– Нет, умоляю, не отмахивайся! – смеялся Берлингейм.

– Греховная гордыня! – упрекнул его поэт, когда немного пришёл в себя.

– Это всего лишь шутка, Эбен, если она тебя рассердила – я раскаиваюсь. Теперь учитель ты, а не я, и ты вправе предпринимать любые шаги. На самом деле тебе удалось преподать мне больше, чем я знал изначально.

– Ясно, что твой талант необходимо взнуздать и укротить за неимением урожая, – ответил тот.

– Значит, продолжишь?

Эбенезер немного подумал и согласился.

– Так и быть, но больше никаких издёвок. Я устрою тебе строжайший экзамен по искусству рифмования: самый скользкий уступ на скалистом лике Парнаса!

– Устраивай что угодно, – ответил Берлингейм, – и если дело в рифмах, то клянусь, лучше меня никого не найти, ибо мне довелось изучить язык старой Матери-Англии до самого её исподнего. Однако ты не против превратить это в состязание? Иначе будет всё равно, проиграть или победить.

– Мне