Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Возмутительно! – вскричал его друг. – Почему же тогда для суда выбирают самых старых и знающих, если главным ингредиентом Правосудия не является житейская мудрость?!

Но Эбенезер стоял на своём.

– Это всего лишь вульгарная ошибка, подобная многим другим.

Раздражение Берлингейма усиливалось на глазах.

– Какая, ради всего святого, разница между «невинностью» и «невежеством» помимо той, что первая взята из латыни, а второе – из греческого[257]? По сути они одно и то же: невинность есть невежество.

– Под чем ты разумеешь, – мигом парировал Эбенезер, – что невинность мира есть его невежество; никто не может с этим поспорить. Однако Справедливость, Истина и Красота уж точно не обитают в этом мире, а являются трансцендентальными сущностями, ноуменальными и чистыми. Везде и всюду подмечено, как дети часто сразу же воспринимают истину там, где старшие заблудились в мудрствованиях. Что же это доказывает, как не то, что у невинности есть глаза видеть вещи, которых не прозревает опыт?

– Тьфу! – ругнулся Берлингейм. – Это просто кембриджская ахинея вроде той, что поддерживал старина Генри Мор. Слава Богу, этакие младенцы беспомощны в обществе – представь, каково иметь такого своим судьёй!

– Возможно, Правосудие впервые пришло бы в соответствие со своим девизом, – ответил Эбенезер.

– О да, с этим пришло бы! – рассмеялся Берлингейм. – Его изобразили бы держащим игральные кости, а не весы, ибо там, где судит слепая Невинность, жюри – слепой Случай! Не могу уяснить, – добавил он, – хранишь ли ты невинность из-за того, что держишься подобных понятий, или держишься понятий, чтобы невинностью их оправдать.

Эбенезер отвернулся и нахмурился как бы на приближавшуюся пристань, где закипала бурная деятельность.

– По-моему, Генри, тебе лучше спросить об этом себя самого: невинность можно отбросить, когда захочется, но знания – нет.

На этой неблагожелательной ноте спор завершился, поскольку паром достиг места назначения. Путники, недовольные друг другом, ступили на причал, который был возведён на стыке реки Чоптанк и большой протоки, откуда с некоторым трудом – был отлив – повели лошадей за собой по крутому сходню.

Городишко Кембридж, неказистый издали, при ближайшем рассмотрении оказался ещё менее привлекательным. Города, по сути, не было вовсе: небольшое бревенчатое сооружение, видное дальше, Берлингейм обозначил как здание суда графства Дорчестер, возведённое всего семь лет назад. Ближе к реке находилось нечто вроде постоялого двора или таверны ещё более недавней постройки, а у подножия самого причала – здание, которое выглядело как сравнительно большой склад в сочетании с лавкой смешанного ассортимента: строение, превосходившее возрастом и город, и собственно графство, а значит, несомненно знакомое отцу Эбенезера ещё в 1665-м. Других домов видно не было, а частных, наверняка, не имелось вообще.

Однако на причале и у склада отиралась пара десятков людей, из таверны к дороге неслись звуки общего веселья, а в дополнение к многочисленным лодчонкам, пришвартованным там и сям вдоль берега, в Чоптанке стояли два судна побольше, океанских – барк и корабль с полной парусной оснасткой. Эбенезер узнал, что активность, настолько не соответствовавшая размеру и внешнему виду города, была связана, главным образом, с его ролью столицы графства и удобством причала, а также склада для окрестных плантаций, но в особенности – с осенней судебной сессией, ныне бывшей в самом разгаре, которая обеспечивала редкое развлечение для простонародья.

Путники привязали чалую кобылу и мерина к деревцу возле сходня и после лёгкого обеда в таверне разделились – к немалому облегчению Лауреата. Берлингейм остался на постоялом дворе, чтобы снять на ночь комнаты, навести справки об Уильяме Смите и утолить жажду; Эбенезер же, предоставленный сам себе, бездельно побрёл по дороге к зданию суда, поглощённый своими мыслями. День был тёплый, здание было маленькое, а судебное разбирательство служило настолько популярной забавой среди колонистов, что заседания проводили снаружи – в небольшой ложбине, примыкавшей к постройке. Поэт увидел, что скопилась уже почти сотня зрителей, хотя суд ещё не собрался; люди закусывали, от души выпивали, окликали и махали друг другу через сформированный ложбиной естественный амфитеатр, весело боролись на траве, горланили скандальные песни и развлекались прочими забавами, которые Эбенезер счёл едва ли отвечающими достоинству зала суда. Повсюду обменивались расписками на табак, и вскоре Лауреат понял, что буквально все делали ставки по поводу приговора. Сей факт удивил его и даже возбудил смутные дурные предчувствия, но он тем не менее занял в амфитеатре место повыше, чтобы послушать сессию: во-первых, его интерес подогревался недавним спором с Берлингеймом, а во-вторых, он надеялся сложить стихи о величии мэрилендского закона, как предлагалось…

«Чёрт побери!» – подумал Эбенезер, вздохнул и скривился: ему не удавалось прочно запомнить, что предписание дал ему не Чарльз Калверт, а Берлингейм; это была слишком могучая и мучительная мысль, чтобы исправно её придерживаться.

Через несколько минут из здания суда вышел судебный глашатай и проревел: «Слушайте! Слушайте! Слушайте!» – но не продвинулся дальше первой полосы насаждений, поскольку его отогнал град жизнерадостно брошенных веточек и камешков. Затем явился судья без парика и мантии, которого Эбенезер узнал лишь потому, что тот, задержавшись поболтать с несколькими зрителями и покивав на их обмен табачными расписками, занял своё место на скамье под открытым небом. Следом прибыло жюри (Эбенезер неуверенно одобрил их очевидный обычай держать пари исключительно между собой) и, наконец, явились поверенные для обвинения и защиты, разделившие с судьёй простую высокую бутыль. Из основных участников отсутствовали лишь истец и ответчик, и, когда поэт принялся изучать толпу, гадая об их личностях, его взгляд упал на Сьюзен Уоррен собственной персоной, сидевшую близ первого ряда с пожилым мужчиной, которого Эбенезер никогда не встречал! Она, похоже, в какой-то мере привела себя в порядок. Если раньше её лицо было грязным, а каштановые волосы спутанными, то теперь Сьюзен избыточно нарумянилась и напудрилась, а причёска стала как у шлюхи. Ветхую шотландку она сменила на дешёвый сатин кричащей расцветки и с глубоким вырезом, а манеры соответствовали наряду: смеялась она громко и попусту; оценивающий взгляд переходил с мужчины на мужчину, пока Сьюзен беседовала со спутником; слова же свои она подчёркивала, касаясь рукой то его плеча, то колена.

Какое-то время Эбенезер наблюдал за нею с чувствами смешанными и сильными: вопреки заявлениям, сделанным Берлингейму об обратном, он был и задет, и благодарен ей за обман в хлеву капитана Митчелла; поэт жаждал выяснить, отчего она передумала, воссоединилась ли с отцом (и если да, то почему упорствует в своём распутстве сейчас), а также – наверное, главное – нет ли известий о Джоан Тост, и почему её рассказ не вполне совпадал со словами Берлингейма. Сверх того,