Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

сжимал ему руку, а поэт был слишком смятён, чтобы высвободиться, а второй храпел; в целом же – потому что пока ему не удавалось примирить и усвоить все аспекты личности Берлингейма, с которыми он соприкоснулся, а также из-за очевидной связи отца Смита с французами и индейцами, каковая сама по себе хотя и не навлекала недоверия на лорда Балтимора, всё-таки выставляла деятельность этого джентльмена в новом и неоднозначном свете. Причины бессонницы не исчерпывались упомянутыми тревожными раздумьями: в сознании поэта неизменно присутствовал образ Джоан Тост. Несмотря на скепсис Берлингейма, Эбенезер был уверен в правдивости Сьюзен Уоррен; он искренне рассчитывал найти возлюбленную ждущей его в Молдене. А когда после столь ужасной одиссеи, которая выпала на его долю – а кто мог знать, какие бедствия претерпела несчастная Джоан? – они, наконец, воссоединятся в его имении – что воспоследует? Доброе топливо, чтобы воспламенить воображение поэта!

Короче говоря, ему не спалось, и после часа неудобств он достаточно набрался смелости, чтобы покинуть ложе. Угольком из очага Лауреат зажёг новую свечу и, позволив себе распорядиться пером и чернилами спящего иезуита, раскрыл свой гроссбух, дабы облегчиться стихами.

Но он не сумел найти подходящего выражения здравым мыслям, заполнявшим голову; всё, что сочинил поэт – попросту потому, что ранее сделал на супротивной странице кое-какие заметки по теме – было не более уместно и грандиозно, чем штук сорок двустиший о дикарях-индейцах Америки. Достижение не утешило, но, по крайней мере, истощило его: утратив способность держать глаза открытыми, он задул свечу и, оставив постель Берлингейму, уснул, положив голову на гроссбух.

Глава 26. Путешествие в Кембридж и беседа, которую Лауреат вёл по пути

Когда наступило утро, Берлингейм освободил отца Смита от пут и взял на себя приготовление завтрака, пока священник разминал затёкшие члены. Всё это время, однако, он держал журнал под рукой и, несмотря на отказ иезуита от всяких намерений чинить им новые препятствия, настоял, чтобы после трапезы тот был связан вновь, тогда как они соберутся в путь; равно не слушал он и мольбы Эбенезера о милосердии.

– Ты судишь о человечестве по себе, – попенял Генри. – Если ты на его месте не стал бы мешать мне впредь, то веришь, будто не станет и он. На что я отвечу, что мои умозаключения идентичны твоим, и я вернул бы журнал прежде, чем ты достиг бы реки Чоптанк.

– Но он погибнет! Это всё равно что убить его!

– Ничего подобного, – фыркнул Берлингейм. – Если он порядочный священник, то прихожане вмиг его хватятся, найдут и освободят ещё до полудня. А если нет, то они отплатят небрежением за небрежение, как поступил бы его Бог или, скорее, Орден.

Последние слова он с улыбкой адресовал отцу Смиту, бесстрастно сидевшему в кресле, и добавил:

– Мы в долгу перед вами, сэр, за хлеб и ночлег, а также за ваш безупречный Херес. Вы вправе надеяться, что скоро Джона Куда постигнет беда, и знать, что вы приложили к этому руку, пускай и нехотя. – Он подтолкнул Эбенезера к двери. – Adieu, отче: когда начнёте вашу священную войну, пощадите моего друга, вступившегося за вас. Что до меня, то сам мсье Кастин никогда меня не найдёт. Ignatius vobiscum[225].

– Et vobiscum diabolus[226], – ответил священник.

На том гости отбыли, причём Эбенезер так сгорал со стыда, что не простился с хозяином; заседлав лошадей, они тронулись в путь по дороге, которая, по заявлению Берлингейма, описывала в южном направлении широкую дугу, достигая парома на реке Чоптанк, откуда путники планировали переправиться в Кембридж, установить местонахождение Уильяма Смита и двинуться в Молден. Стоял великолепный осенний денёк, прохладный, ясный, и Берлингейм, каким бы ни было настроение у Лауреата, казался откровенно бодрым.

– Осталось найти ещё одну часть истории Смита! – крикнул он, когда их лошади затрусили по дороге. – Только представь: я, быть может, скоро узнаю, кто я такой!

– Будем надеяться, что этот Уильям Смит не настолько упрям, – ответил поэт. – В поисках себя можно наделать таких дел, что ответ не искупит вину.

Несколько минут Берлингейм ехал молча, затем опять попытался завязать беседу.

– По-моему, лорду Балтимору напрасно порекомендовали этого иезуита, но генерал не может знать всех своих лейтенантов. Как говорят паписты, не суди о духовенстве по духовнику.

– В Евангелии тоже кое-что сказано, – молвил Эбенезер. – По плодам их узнаете их…

– Друг мой, ты слишком строг! – Берлингейм выказал некоторое нетерпение. – Наверное, не выспался?

Лауреат вспыхнул.

– Ночью мне пришли на ум кое-какие стихи, и я записал их, пока не забыл.

– Надо же! Рад это слышать, ты слишком долго пробыл вдали от музы.

Заботливость в тоне друга свела на нет – по крайней мере, временно – смятение Эбенезера, и он, хотя и заподозрил, что над ним подшучивают, улыбнулся, а также не без застенчивости добавил:

– Героем в них выступает индеец-дикарь, который произвёл на меня сильное впечатление.

– Тогда выкладывай, я должен это услышать!

После некоторого колебания поэт согласился, не столько потому что счёл настойчивость Берлингейма искренней, сколько по той причине, что в сумбуре противоречивых суждений о друге его поэтический дар остался единственной почвой в отношениях с бывшим наставником, на которой он мог стоять прочно и без растерянности. Эбенезер выудил из большого кармана куртки тетрадь и, предоставив кобыле идти без надзора, раскрыл её на свежих виршах.

– Меня вдохновил дикарь, которого мы видели давеча утром, – пояснил он и начал читать; голос его подрагивал в унисон шагам лошади:

Едва Капитана покинул я

И по Дороге направил Коня

К Чесапику, как Оленя гоня,

Ужаснейший Лик устрашил меня:

То был Дикарь.

Мы же невольно

Сразу прервали свой Путь окольный —

Взглянуть на Него, а Он на нас.

Испуг мой первый преодолев тотчас,

Я, испытав Интерес превеликий,

Впитал его внешний Вид предикий,

Оценил весь Дух его экзотичный,

Мину Варвара, Наряд эротичный,

Мощные Плечи – нагие, в жиру,

Член безволосый, что на Ветру

Качался свободно, Кожу крашёную

И голую Грудь, на Грех приглашённую

С Леди, коих Краса увяла,

Мужья мертвы, Радостей мало;

Тропкой кривой от Добродетелей прочь

Сбегают в Леса они, в тёмную Ночь,

Возлечь с Дикарями обречены Проклятью,

Греша там с ними бесстыдным Зачатьем,

Похотью, Блудом и прочим Занятием,

Всем сразу…

– Славно написано! – вскричал Берлингейм. – Не считая проповеди в конце, во