Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

class="p1">Боясь, что меры, на которые пойдёт друг, примут характер угрожающий, Эбенезер изготовился призвать священника довериться лично ему как поэту-лауреату Чарльза Калверта, раз он не верит Берлингейму и Николсону, но с немалой досадой ему пришлось одёрнуть себя, вспомнив, что его предписание не подлинно и, даже будь оно таковым, Эбенезер не смог бы его предъявить.

На лице Берлингейма нарисовалось новое выражение: перегнувшись через стол в направлении хозяина, он извлёк из-за пояса кинжального вида нож с кожаной рукоятью и в свете свечи провёл большим пальцем по острию.

– Я полагал, что губернаторская бумага достаточно убедительна, – молвил он, – но вот вам отточенная логика, способная поколебать самого непреклонного иезуита! Гоните журнал, и останетесь довольны!

Эбенезер, хотя и предвидевший какую-нибудь угрозу, был так потрясён этим жестом, что не сумел даже ахнуть.

Отец Смит выпучился на нож и облизал губы.

– Не первый погибну я на службе Обществу.

Эта ремарка даже Эбенезеру показалась больше пробной, нежели вызывающей. Берлингейм улыбнулся.

– Воистину, только трус боится чистого удара дирка[206]! Даже отцу Фицморису выпала участь потяжелее, не говоря о Катерине на колесе или Лаврентии на сковородке: что мне за польза, если приобщу вас к их компании? К журналу я ближе не стану.

– Значит, у вас на уме какая-то пытка? – прошелестел отец Смит. – Мы, христиане, не чужды и этого.

– Особенно Святая Римская Церковь, – цинично подхватил Берлингейм, – которая устроила такие радости, что не снились и сарацинам!

Не сводя со священника глаз, он продолжил расписывать – вероятно, для Эбенезера – разнообразные методы убеждения, практиковавшиеся инквизицией: страппадо[207], aselli[208], escalera[209], potro[210], tablillas[211], козлы, «Железная Дева», горячий кирпич, «Геенна» и прочие. Лауреат был достаточно впечатлён этим перечислением, хотя ему не стало легче в сложившемся положении. Отец Смит всё это время просидел с каменным лицом.

– Однако все эти ухищрения – они для ценителей, – провозгласил Берлингейм. – Для того, кто их применяет, боль жертвы – конечная цель, а не средство. У меня же нет ни вкуса, ни времени для таких игр. – Продолжая поглаживать лезвие ножа, он вышел из-за стола – священник невольно вздрогнул – и запер дверь хижины на засов. – Находясь среди карибских пиратов, я видел, как шутки ради они заставляют человека съесть собственные уши или сношают коротким мечом его дочь, но если им нужны какие-то конкретные сведения, то пираты прибегают к более простому и поразительно быстродействующему средству. – С ножом в руке Берлингейм приблизился к столу. – Поскольку вы священник, вам не придётся жалеть о потере, а язык вам, сэр, развяжут обстоятельства этой утраты. Одним махом лишиться сокровища – это удар, но насколько же хуже, когда отнимают бриллиант за бриллиантом! Мне продолжать?

– Святый Боже, Генри! – возопил Эбенезер, вскакивая. – Не может быть, чтобы ты говорил всерьёз!

– Генри? – невнятно произнёс Смит. – Значит, вы всё-таки самозванцы!

Берлингейм нахмурился и глянул на Эбенезера.

– Я говорю всерьёз, и ты мне поможешь. Держи его крепко, пока я не найду верёвку!

Хотя священник не выказал намерения сопротивляться, поэт не сумел собраться для участия в деле. Он неуверенно топтался на месте.

– Теперь, когда мне понятно, что вы агент Джона Куда, – объявил отец Смит, – я готов к любой боли. Вы не получите от меня журнал.

Берлингейм зарычал и сделал следующий шаг, священник выхватил из-под бумаг канцелярский нож и отступил к дальней стене, где вместо того, чтобы принять оборонительную позу, приставил острие к сердцу.

– Стоять! – крикнул он, когда Генри приблизился. – Ещё один шаг, и я покончу с собой!

Берлингейм остановился.

– Это обычный блеф.

– Тогда шагните и опровергните!

– А вы полагаете, что ваш Бог прощает святое самоубийство?

– Не знаю, что Он прощает, – ответил Смит. – Я служу Церкви, и мне отлично известно, что там оправдают мой поступок.

Помедлив, Берлингейм пожал плечами, улыбнулся и вернул кинжал за пояс.

– Pourquoi est-ce que je tuerais un homme si loyal à la cause sainte?[212]

Выражение лица священника сменилось с вызывающего на ошеломлённое.

– Что вы сказали?

– J’ai dit, vous avez démontré votre fidélité, et aussi votre sagesse: je ne me confie pas à Nicholson plus que vous. Allons, le Journal![213]

Эта тактика озадачила Эбенезера не меньше, чем отца Смита.

– Генри, я не поспеваю за твоим французским! – пожаловался он. Но вместо того, чтобы перевести, Берлингейм надвинулся на него с кинжалом и припёр к стене.

– Скоро поймёшь, дурак! – крикнул он, а всё ещё огорошенному священнику приказал, – Fouillez cet homme pour les armes, et puis apportez le Joumal![214]

– Что на тебя нашло? – вопросил поэт. Сей новый поворот событий, наступая на пятки всем его прежним сомнениям по поводу Берлингейма, оказался особенно неприятным.

– Кто вы такой? – спросил священник. – И какие у вас верительные грамоты?

– Parlons une langue plus douce, – улыбнулся Берлингейм. – Je n’ai pas d’ordres écrits de Baltimore, et je n’en veux pas. Vous admettrez qu’il ne soit pas la source seule de l’autorité? Quant à mes lettres de créance, je les porte toujours sur ma personne. – Он расстегнул рубашку и предъявил буквы MC, вырезанные на груди. – Celles-ci ne sont peu connues à Thomas Smith?[215]

– Мсье Кастин?! – воскликнул отец Смит. – Vous etês Monsieur Casteene?[216]

– Ainsi que vous etês Jésuite, – сказал Генри, – et je peux faire plus que Baltimore ne rêve pour débarrasser ce lieu de protestants anglais. Vivent James et Louis, et apportez-moi le sacré Journal!..[217]

– Oui, Monsieur, tout de suite! Si j’avais connu qui vous etês…[218]

– Mes soupçons n’ont pas été plus petits que les vôtres, mais ils sont disparus. Cet épouvantail-ci paraît être loyal à Baltimore, mais il n’est pas catholique: s’il fait de la peine, je le tuerai…[219]

– Oui, Monsieur! – сказал восхищённый священник. – Mais oui, j’apporterai le Journal tout de suite![220] – Он бросился в угол отпереть окованный железом сундук.

– Что это значит, во имя Неба? – крикнул терзаемый сомнениями Эбенезер.

– Это значит, – ответил его спутник, – что я не какой-то Генри, за которого ты меня принимаешь, а также не Тимоти Митчелл, которым назвался. Я мсье Кастин!

– Кто?

– Ваша слава, сэр, ещё не достигла Лондона, – хохотнул из угла священник. Он извлёк из сундука рукопись и укоризненно обратился к Лауреату: – Мсье Кастин известен во всех провинциях как Злейший Враг англичан. Он был губернатором Канады, а в Нью-Йорке сражался и с Андросом, и с Николсоном.

– Пока