Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Не мог и не сообщил, – ответил Смит. – Однако все дикари похожи, будь они индейцы, турки или неспасённые англичане, и я знаю образ мышления дикарей. Поэтому далее буду говорить с позиции мученика, посильно добавляя то, что поведал Чарли Маттассин. Так история выйдет лучше и не будет никакого насилия над теми скудными фактами, которые у нас есть.

Он вернулся за стол и разлил Херес по четвёртому кругу.

– Положим, молодые люди потешаются над ним несколько часов: обезьянничают, копируют жесты и мучают палками. Их чрезвычайно заинтересовывает цвет кожи: один хватает священника за руку и что-то лопочет сотоварищам, сравнивая оттенки; другой хлопает себя по животу и указывает на сутану отца Фицмориса, задаваясь вопросом, не с головы ли до пят тот такого диковинного цвета. Остальные высмеивают это мнение к великому негодованию любопытного. Тогда он задирает свою ондатровую набедренную повязку и высказывает второе предположение – настолько фантастичное для собратьев, что их глаза переполняются восторгом. Они заключают пари на четыре-пять нитей вампума, и через некоторое время доказательства ради лишают отца Фицмориса его изношенных одежд. Ecce homo![200] Вот он стоит, дрожащий и жалкий; живот у него белый, как брюхо морского окуня, а причиндалы, хотя и исполнены кротости, как ватиканская «Книга общих молитв», всё же представлены в полном наборе. Зачинщик удаляется со своим выигрышем, а молодой Тайак не старше тридцати приказывает прекратить потеху.

– Да ладно, погодите же! – запротестовал Берлингейм. – Всё это взято с потолка!

– С Небес, – невозмутимо возразил Смит, расширяя свои голубые глаза в ответ на насмешку.

– Я, например, предпочитаю в таком изложении, – нетерпеливо заявил другу Эбенезер. – Позволь ему облечь костлявые факты в плоть истории.

Берлингейм пожал плечами и вновь повернулся к огню.

– После этого женщины приносят пищу к вечерней трапезе, – продолжил священник. – Отцу Фицморису, который съёживается, обнажённый, на травяном лежаке в углу, ужин кажется бесконечным, но вот дело сделано; женщины остаются, по кругу пускают табак и начинается всеобщая вакханалия. Пленник поднимает взор – сконфуженный, но с любопытством, ибо пусть он иезуит, но также и мужчина. Вдобавок он замышляет написать, если выживет, трактат о дикарских обычаях. Его временно игнорируют, и он, пока все резвятся, напрягает мозги, пытаясь измыслить способ такого общения с ними, чтобы завязать разговор.

Настаёт момент, когда молодой Тайак обращается ко всей компании с какими-то словами, и многие разворачиваются посмотреть на отца Фицмориса. Два седых, разукрашенных старика выходят из вигвама, чтобы вернуться с резным шестом футов десять в длину со шкуркой скунса внизу и грубо насаженной ондатрой сверху. Все присутствующие преклоняют перед идолом колена, а несущие его старики выставляют шест в направлении священника. Тайак наводит палец на ондатру и произносит какую-то тарабарщину повелительным тоном, не оставляющим надобности в переводе: это призыв повторить траурную церемонию.

Отец Фицморис считает момент подходящим. Нагота забыта; он вскакивает на ноги и мотает головой, выражая отказ. Затем опять выставляет распятие, яростно кивает в подтверждение и делает движение, будто повергает идола наземь. Тогда Тайак приходит в ярость; он повторяет приказ громче, а остальные молчат. Но отец Фицморис твёрд: он поднимает палец, указывая, что истинный и единственный Бог – фигура на кресте, и заходит так далеко, что плюёт на священный посох. Тайак мгновенно сбивает его с ног; держатели идола устанавливают шест на загривок пленника, чтобы пришпилить того к земле, а Тайак произносит мрачное заклинание, и все остальные вопят в поддержку ему.

– Бедный малый! – вздохнул Эбенезер. – Боюсь, что вот и оно, мученичество.

– Пока ещё нет, – возразил хозяин. – Вигвам мгновенно пустеет, и дрожащий отец Фицморис остаётся лежать в грязи. Вскоре входит десяток юных дикарок, все измазанные воробейником; они расстилают лежаки и, судя по всему, готовятся к ночлегу…

– Если эти Нантикоки такие же, как некоторые другие индейцы, то о дальнейшем не приходится гадать, – заметил Берлингейм.

Но Эбенезер, не знавший о подобных вещах ничего, призвал хозяина продолжить рассказ.

– Отец Фицморис десятикратно смущается присутствием дев, – сказал священник, – особенно когда ему кажется, что именно он выступает предметом их совещания, которое проводится весёлым шёпотом. Для своего трактата он отмечает, что молодые дикарки спят в одном помещении, и радуется, когда огонь, наконец, выгорает и ему удаётся прикрыть наготу темнотой.

Однако одиночество отца Фицмориса не затягивается: не успевает он и трижды прочесть «Ave Maria», как индейская девка, благоухающая медвежьим жиром и одетая не богаче адамита, бросается на него и кусает за шею!

– Боже! – выкрикнул Эбенезер.

– Праведник борется, но девица сильна, а у него ещё и связаны ноги. Она возлагает руки на свечу Плотской Вечери и – mirabile[201] – чем больше шлифует её, тем сильнее стекает воск! Отец Фицморис едва вспоминает латынь, но ему так охота обратить хотя бы одну душу прежде, чем умрёт, что он выдавливает благословение. В ответ язычница лижет его ухо, на что священник поспешно отзывается чтением «Paternoster»[202], теперь уже больше озабоченный спасением собственной добродетели, нежели поучением подопечной. Однако не успевает он погрузиться в это занятие, как – zut![203] – она накрывает его свечу съёмцами, каких священнику подобает чураться, но так, чтобы ещё не вызвать огонь, а лишь посильнее и поярче распалить. Короче говоря, там, где отец Фицморис надеялся обратить, он оказался обращённым сам, и за время меньшее, чем нужно для написания силлогизма – а также крещённым, оглашённым, принятым и рукоположенным в придачу!

Берлингейм улыбнулся, видя, насколько захвачен этой историей Лауреат.

– Что-то до боли знакомое, Эбен?

– Варварство! – с чувством ответил поэт. – Так отпасть от обетов – и не по своей вине! Какое горе, должно быть, постигло его благородную душу!

– Нет, сэр, – сказал отец Смит, – вы забываете, что отец Фицморис – закваска для святости, а также иезуит.

Эбенезер опротестовал, будто не понял.

– Он изучает pros и contras[204] своей ситуации, – пояснил священник, – и ради облегчения страдающей совести приводит четыре хороших довода. Перво-наперво вспомним, что праведный миссионер всегда поначалу закрывает глаза на любые причудливые обычаи народа, который он собирается обратить. Во-вторых, он налаживает взаимопонимание между собой и язычником, необходимое прежде, чем обращение состоится. В-третьих, грешит он в итоге к своей же пользе, что подтверждается священным прецедентом: разве достославный Августин не претерпел многообразные утончённости плоти, чтобы лучше познать и оценить добродетель? И, наконец, да не усмотрят в сказанном игры слов, он связан и скован с головы до пят, а потому не имеет