Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

рисковали потонуть. Нам пришлось бросить якорь, находясь вдали от всякого места, сулящего безопасную гавань, и мы просидели там два ужасных дня под порывистым ветром, а пропитания было чуть, кроме отвратительной воды в анкерках.

Сия вода, кот мои люди набрали вопреки моим остережениям, оказалась и впрямь поганой, ибо вся компания, утолив-таки жажду, начала испытывать невиданные кишечные колики, и мочевые пузыри ослабели у всех, и не осталось сил сдерживаться, так что они были вынуждены мочиться и задницы оправлять. Люди мои мало чем занимались весь день напролёт, а также ночью, пока мы стояли на якоре, разве что марали себя. По прошествии времени, благо погода была тёплой, пусть и ненастной, я приказал всем до единого поснимать штаны, кот были безнадёжно обосраны, и бросить их рыбам. Это они все сделали, но со многими жалобами, а самое недовольство исходило от моего противника Берлингейма, кот не упускает случая посеять семена несогласия и раздоров».

– Слава Богу, он всё ещё в отряде! – воскликнул Генри. – Я боялся, что старина Джон прикончил его после Аккомака.

– Выбирать между ними двумя – нелёгкое дело, – заметил Эбенезер. – Капитан Смит, безусловно, находчив, но ни один лидер не допустит фракционерства без риска для себя.

– Это по-твоему, – отрезал Берлингейм. – Он не твой предок. Для меня проблемы выбора нет.

– У нас нет оснований утверждать и то, что он твой предок, – сказал поэт. – В конце-то концов шанс редкостно призрачный, согласись?

Это замечание столь явно ранило Генри, что Эбенезер мгновенно пожалел о своих словах и извинился.

– Пустяки, – отмахнулся Берлингейм. – Читай дальше.

«Оставшись в обществе их голых задов, я скомандовал им разместиться над шкафутами, поскольку Чесапикский залив огромен и послужит им лучше, чем наш чёлн. Однако этот новый приказ мало облегчил общую участь, ибо пускай они и бросили своё барахло рыбам, воздух вокруг был не менее гадок совместными их стараниями. Наш Др Медицины ничем не мог помочь, и я всей душою стремился на сушу, где из сока ликвидамбара и множества прочих трав, кот изобильно произрастают в тамошних лесах, смогу приготовить декохт, от коего всю их ораву закрепит на две недели. Дела, однако, воистину пошли ещё хуже, так как дурные эти люди не ограничились в утолении жажды, но вернулись и стали снова пить воду, после чего их истечения и колики стремительно усугубились. Только у двоих из нас не было никаких признаков болезни, а именно – у меня самого, ибо я не осмелился пить из анкерков, а вместо этого заставил себя жевать сырую рыбу, и у старины Берлингейма, кот выпил за троих, но обладал, должно быть, великой выдержкой, так как ни разу не обмарался за эти мерзкие два дня.

Когда впоследствии буря нас миновала, и погода наладилась вновь, я со всею поспешностью приказал починить парус, и это дело компания осуществила охотно, пустив на заплатки рубахи. Они были в высшей степени готовы покинуть открытые воды и доплыть до какой-нибудь суши, хотя и остались голы, как Отец наш Адам; желали они и набить себе брюхо едой, а также водой почище, и прекратить, наконец, поно́сить. За чрезмерность ветров, громов, дождей, штормов и ненастья мы нарекли сей Пролив, где пробыли так долго, Лимбом, но мне сдаётся, чт лучше бы Чистилищем за весь тамошний пердёж и безобразие.

После дня до крайности неуклюжего плавания с продвижением малым по той причине, чт команде постоянно приходилось свешивать задницы на траверзе, мы встретили уютную реку к Востоку, именуемую Кускараваок…»

– Это слово из нантикокского языка, – вмешался отец Смит. – В старину так называлась та самая река, которую нынче мы зовём Нантикоком.

– Чёрт побери, коли так! – рассмеялся Берлингейм. – Немного же он выгадал за эти злополучные дни!

Генри объяснил Эбенезеру, что река Нантикок, которая обозначает границу между графствами Дорчестер и Сомерсет, совместно с Викомико впадает в Танжерский пролив, откуда, судя по отчёту, Смит отбыл несколькими днями ранее.

«День мой, в ином отношении довольно зловонный, скрасило только то [продолжил читать Эбенезер], чт кишки Берлингейма, похоже, начали его беспокоить, так как он принялся расхаживать по чёлну взад и вперёд со всё большим неудовольствием на лице, сводил и разводил ноги, и за нехваткой хладнокровия было приятно наблюдать. Я полагал, что когда он в конечном счёте раскупорится, это будет поистине знатное зрелище по причине его изрядной корпулентности, и чем дольше он будет сдерживаться…»

– Жестокий человек – так смаковать незавидную долю несчастного! – сказал Берлингейм. – И ты, Эбен, читаешь с таким же невежливым наслаждением!

– Прошу прощения, – улыбнулся поэт. – Мой интерес по ходу чтения подстёгивается трепетом. Я думаю, он вот-вот окажется в Дорсете.

И тоном чуть менее предвзятым он продолжил:

«Мы направились прямо к берегу, но высадиться никак не могли, ибо увидели, как из леса выбежала целая толпа дикарей, кои выказывали все признаки враждебности. Узревши, что мы за люди, и никогда таких не видавши, они заметались, как бешеные, многие взобрались на деревья, и точно не жалели ни стрел, ни величайшей страсти, с кот выражали свой гнев. Долго стреляли они, мы же так и стояли на якоре вне их досягаемости и всячески выказывали дружеские намерения. Но это было трудным делом, поскольку на любой мой приветственный взмах рукой какой-нибудь солдат или Джентльмен из моей компании по острой надобности пердел, а дикари воспринимали это как вызов и пускали всё новые стрелы.

На следующий день они вернулись без оружия, с корзиной каждый, образовали круг и принялись плясать, дабы выманить нас на берег. Мы же, не видя в них ничего, кроме подлости, выпалили по ним из мушкетов, заряженных пистолетными пулями, на что они повалились наземь и так или иначе поползли в близлежащие густые заросли тростника, где залегли в засаде их соплеменники. Мы выждали и, посчитав, что они убрались, подошли ближе к берегу, потому что всем не терпелось на время покинуть судно. Я намеревался высадиться как можно тише, раздобыть какую-никакую пищу и воду, а после отправиться в более приветливое место. Посему, так как никто из моей команды не мог сдержать кормовых залпов, кот нас непременно бы выдали, я приказал каждому, кому невтерпёж, свесить гузно за борт в самую воду и, погрузившись так, сделать дело. Но первый, кто попытался, некто Анас Тодкилл – солдат – не успел намочить ляжки, как был на пересечку ужален огромной белой