Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Тогда мсье Кастин бежал к индейцам, – продолжил Смит. – Он живёт среди них и взял в жены индейскую женщину…

– Двух индейских женщин, отец Смит: Бог простит этот грех за резню в Скенектади[221].

– Я слышал, вы были в имении полковника Германа в графстве Сисил, – сказал священник. – Возможно ли, чтобы и полковник был кем-то бо́льшим, чем просто человеком лорда Балтимора?

– При наличии веры, возможно всё; по крайней мере, он отрицал моё существование и отрекался от всякого знакомства с Голыми Индейцами.

– Выходит, вы оба предатели, на пару! – крикнул Эбенезер. – Ты – предатель, – сказал он отдельно своему спутнику, – а я-то принимал тебя за моего дорогого друга Берлингейма! Сколько же всего объясняет это несходство!

Человек с ножом издал глумливый смешок и протянул руку за журналом.

– Permettez-moi regarder ce livre merveilleux pour lequel j’ai risqué ma vie[222].

Священник с готовностью отдал журнал, после чего Берлингейм, не мешкая, так врезал ему по холке, что тот без чувств повалился на пол.

– Не думал, что он такой болван. Эбен, найди верёвку связать его, и мы посмотрим до ухода, что тут у нас такое.

Глава 25. Новые выдержки из «Тайной истории путешествия по Чесапикскому заливу» капитана Джона Смита. Открытие Дорчестера и рассказ о том, как капитан первым туда ступил

– Давай, вяжи его, – повторил Берлингейм, раскрывая журнал на столе. – Он уже шевелится.

Однако видя, что Эбенезер ещё пребывает в растрёпанных чувствах и действовать не в состоянии, Генри сам отыскал верёвку и связал священника по рукам и ногам.

– Хоть помоги пересадить его в кресло!

Отец Смит, приходя в себя, гримасничал и моргал; затем угрюмо уставился на журнал. Он обрёл голос прежде поэта.

– Тогда кто же вы?.. Джон Куд?

Берлингейм рассмеялся.

– Всего-навсего Тим Митчелл, кем и представился, а также верный друг Балтимора, если не короля Людовика и Папы. Вы самовлюблённый упрямец, друг мой, тем паче убогий из-за отсутствия веры.

Эбенезеру, чьи гримасы выдавали упорство в сомнениях, он объяснил, что с 1692 года по Мэриленду гуляют слухи о легендарном мсье Кастине, обретающемся на границе с Пенсильванией. Полковник Августин Герман из Богемия-Мэнор в графстве Сесил отрицает существование и Кастина, и так называемых Стаббернулов («Голых Индейцев» севера), но страх перед большой резнёй руками французов и дикарей был так силён – особенно в свете неизменного отказа Мэриленда и Виргинии содействовать затравленному губернатору Нью-Йорка Флетчеру и взаимного недоверия всех провинциальных правительств – что слухи упорствовали, сопровождаясь широким верованием в самые причудливые детали легенды о Кастине: например, о монограмме, вырезанной у него на груди.

– Нынче же вечером, в Оксфорде, я дирком нацарапал эти буквы, – закончил Берлингейм, и ещё раз продемонстрировал оные в свете свечи. – Видишь, какие свежие? Я не стал бы разыгрывать эту карту при свете дня!

Эбенезер обессиленно опустился в кресло.

– Проклятье, как же ты меня напугал! Ты каждый час другой, и я тебя не узнаю!

– Да и не старайся. Налей-ка этого восхитительного вина и поразмысли над тем, что я сказал на постоялом дворе несколько часов назад. – Он похлопал отца Смита по плечу. – Только неблагодарный гость привязывает хозяина к креслу на ночь, но ничего не попишешь. К тому же вы собирались умереть по этому случаю, приняв столь лютое мученичество, как оскопление – n’est-ce pas?[223] – Берлингейм рассмеялся при виде отвращения на лице священника, и далее гости, когда вино было разлито, приступили к чтению оборотных (а на самом деле, изначально – лицевых) страниц их трофея.

«Получив столь сердечное применение [так начинался этот фрагмент «Истории»] в руках дикарей Аккомака и тех, чт на реке Викокомоко, мы снова вышли в открытое море…»

– Он пишет о селении Хиктопика, – вызвался подсказать Эбенезер, хотя в действительности испытывал настолько смешанные чувства к бывшему наставнику, что заговорил лишь из своеобразной робости. – Смеющегося Короля, о котором я тебе рассказывал. О других индейцах мне ничего не известно.

– В Мэриленде есть две реки под названием «Викомико», – задумчиво произнёс Берлингейм. – Одна близ графства Сент-Мэри на Западном побережье, и другая – южнее графства Дорчестер. По-моему, он говорит о второй, если поплыл вдоль берега от Аккомака.

«…но из-за нехватки воды были вынуждены через два дня высматривать землю, чтбы пополнить запас. Мы нашли некоторые Острова, все необитаемые и числом изобильные, соприкасающиеся с морем нагорьем».

– Возможно, он наткнулся на скалы Калверт, – предположил Эбенезер, вспомнив свой Остров Семи Городов. – Давай читать дальше.

«Сойдя на брег, мы наткнулись на пруд с пресной водой, но оная была исключительно тёплой. Однако же нас одолела такая жажда, чт, вопреки моему совету поступить наоборот, поскольку вода была, несомненно, грязной, мои спутники сочли обязательным наполнить анкерки[224] и хлестать из них, пока не заплещутся их самые потроха. Об этом они пожалели, но скажу про то далее.

От Викокомоко до места сего всё побережье есть не что иное, как плоские изломанные Острова Зыбунов милю-другую в ширину и десять-двенадцать в длину, грязные и смрадные по случаю стоячих вод. К сему присовокуплю, чт воздух кишит мерзкими москитами, кои сосут человечью кровь, как будто прежде никогда не ели. Воистину, никому не страна, помимо дикарей…»

– Эта картинка подходит только к одному месту, – рассмеялся Берлингейм, прочитавший отрывок вслух. – Оно вам знакомо, отче?

Священник, чьё любопытство к истории возбудилось вопреки обстоятельствам, напряжённо кивнул:

– Дорсетские топи.

– Да, – подтвердил Берлингейм. – Острова Хупер, остров Бладсворт и Саут-Марш. Лакомый кусочек для твоей эпопеи, Эбен: вот первый белый человек, ступивший на землю графства Дорсет.

Поэт механически кивнул в знак признательности, но отметил, что капитан ещё не сошёл на берег и, может быть, минует графство стороной. Менее раздражённо он отнёсся к священнику, который выказал огромный интерес к документу и подосадовал, что до сих пор не подозревал о его существовании; ради отца Смита Эбенезер прочёл оставшуюся часть вслух.

«Освежившись так против моих остережений и двигаясь к другим островам, мы встретились с ветрами и волнами, столь усиленными громом, молниями и дождём, чт, хотя все мои солдаты и сам я зарифили и закрепили паруса и лини, мачта рухнула за борт. На нас в этом скромном чёлне накатывали такие волны, чт я, прибегнув к самому настойчивому убеждению, заставил наших джентльменов вычерпывать воду шляпами, ибо в противном случае мы