Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Медузой той разновидности, кот изобилуют те воды; она оставила на его ягодицах красную полосу и вызвала боль. После этого только усиленные мольбы помогли мне заставить сделать то же кого-то ещё. Что касается Берлингейма, то у него на лице написалась неизбежность скорой дефекации, и он даже слова молвить не смел, опасаясь взорваться, но история с Медузой так напугала его, что тот боролся с собой, дабы продержаться ещё хоть минуту, пока мы высадимся на сушу.

Как только нос нашего судна ткнулся в землю (кот была сплошь тростники да грязь), я метнул якорь как смог далеко на берег, и мы приготовились к высадке. По моему обыкновению я шагнул на бушприт и спрыгнул бы на сушу, ибо всё ещё сохраняю привилегию первым ступать на всякую новообретённую землю, и сие место не было исключением, но Берлингейм, в страстном стремлении сойти с судна, чтобы сбросить поганый груз, грубо оттолкнул меня, невзирая на то, что я был его Капитан и Спаситель. Он встал передо мной. От наглости этой меня тотчас охватил гнев, и мы бы схватили грубияна, но в тот же миг отряд дикарей выскочил из соседних кустов и вцепился в оттяжку якоря, намереваясь вытянуть нас на сушу и захватить заодно и корабль. При таком повороте событий я остался доволен, что Берлингейм оказался впереди и прикрыл нас своей жирной тушей».

– О, Боже, – пробормотал Берлингейм. – Боюсь, мой предок в беде!

«Правильной стратегией [продолжил Эбенезер] было бы стрельнуть по язычникам, но они находились совсем близко, а я признаюсь, что наши мушкеты не были заряжены, поскольку мне думалось, что дикарей на берегу нет. Ещё я мог бы перерубить оттяжку и так избавиться от них, но отчаянно не хотелось жертвовать якорем, кот только что преотлично послужил нам в бурю и, несомненно, понадобится ещё. К тому же дикари появились так внезапно, что мне было некогда толком подумать. В общем, я не выбрал ни один из этих шагов, а лишь схватил другой конец и перекинул его команде, так что мы начали перетягивать верёвку, дабы вернуть и якорь, и волю. К счастью, язычники не были вооружены. Они надеялись без хлопот вытащить нас на берег, и потому мы не угодили под стрелы. Берлингейм же был слишком охвачен страхом, чтобы нам помогать – он тупо стоял на носу, а назад отступить не мог, поскольку сзади-то столпились все мы, схватившие верёвку.

Та тяговая война, что последовала, была состязанием, кот мы бы, сдаётся мне, выиграли, не окажись оно сопряжено с убийственной выходкой. Дикари, издававшие жуткие вопли и завывания, так напугали сего Берлингейма, что он, наконец, полностью пренебрёг терпежом и, стоя перед нами на носу подобно уродливой ростральной фигуре, изверг из себя сокровище, кое придерживал все эти дни. Мне не повезло оказаться вплотную за ним и хуже того – присесть за его могучим задом, чтобы покрепче упереться ногами и сильнее тащить. Подняв в ту минуту взгляд проверить, с нами ли ещё сей Берлингейм, я был мгновенно обосран, да так, что не смог ни видеть глазами, ни говорить ртом. Тут-то дикари со всей мочи и дёрнули за оттяжку, а палуба-то вся загажена, и я, поскользнувшись и проплыв меж берлингеймовых ног, кончил тем, что уткнулся лицом в береговую грязь. Всё тот же Берлингейм, потеряв равновесие, упал следом и сел аккурат мне на голову.

Освободив рот от дерьма, песка и тины, я немедленно скомандовал солдатам моим заряжать мушкеты и стрелять по язычникам, но те набросились прямо на меня, а также на Берлингейма, и, прикрываясь нами как заложниками, потребовали знаками, чтобы отряд сдался. Я приказал нашим стрелять, чёрт их побери, но они не захотели, боясь попасть в меня. Так мы сдались и в качестве пленных были препровождены в селение язычников.

По итогу, в несвойственной мне манере я первым коснулся берега сего проклятого места, о котором последует более подробное описание…»

Эбенезера так душил смех, что он едва дочитал последние строки; даже пленённый священник не сдержал веселья. Берлингейм же как будто не сразу понял, что чтение кончилось, но потом быстро сел.

– Это конец?

– Конец данной части, – вздохнул поэт, утирая глаза. – Какая доблесть, чёрт побери! И каким чудесным образом открыли моё графство!

– Но Боже правый, это никак не точка! – вскричал Берлингейм. Он схватил журнал, чтобы взглянуть самому. – Несчастный, неудачливый человек – как я страдаю за него! И говорю тебе, Эбен, хотя сложением я не похож, с каждым новым эпизодом всё сильнее уверяюсь, что сэр Генри – мой пращур. Я почувствовал это, когда впервые услышал о нём от тех леди, которых спас, и ещё явственнее – когда прочёл его «Приватный журнал». И насколько же ярче теперь, когда мы обрели его в Дорчестере! Он одолел половину Чесапикского Залива, разве нет? А ведь именно там меня и выудил капитан Салмон!

– Бесспорно, любопытное совпадение, – признал Эбенезер, – но, если я правильно понимаю, два события разделены почти пятьюдесятью годами. А поскольку мы знаем, что Джон Смит вскоре вернулся в Джеймстаун, у нас нет никаких оснований полагать, что сэра Генри бросили там.

– Ты с тем же успехом докажешь этому иезуиту, что святой Иосиф был рогоносцем, – рассмеялся Берлингейм. – Я уверен в своём происхождении так же, как он – в Христовом, хотя точную линию наследования ещё предстоит выяснить. Святые угодники, я руку бы отдал, чтобы услышать окончание!

Эти ремарки возбудили любопытство отца Смита, и он взмолился, чтобы Берлингейм раскрыл ему тайну перед уходом.

– Не думайте, что вы от нас так быстро отделаетесь! – заявил Генри, и, поскольку общий интерес к истории развеял взаимную неприязнь троих, продолжил, сообщив, что хотя звать его Тимоти Митчелл, он лишь приёмное дитя капитана Уильяма Митчелла и имеет основания подозревать, что сэр Генри Берлингейм является его предком. Затем он одарил священника полным отчётом о своих изысканиях и плодах, кои оные уже принесли; правда, несмотря на это общее дружелюбие, он освободил отца Смита ровно настолько, чтобы тот под зорким присмотром справил нужду, после чего незадачливому священнику пришлось провести ночь сидя связанным в кресле, тогда как гости разделили его постель.

Однако не прошло и получаса с момента, когда погасили свечу, а Эбенезер уже остался в хижине единственным, кто бодрствовал. Он всегда засыпал с трудом, а этой ночью был дополнительно растревожен присутствием друга и несговорчивого хозяина. В частности, потому что первый (предположительно, во сне) крепко